pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Из книги «О себе» отца Александра Меня

Изд. «Жизнь с Богом», Москва, 2007. Записи конца 1970-х годов.
Весьма увлекательное и захватывающее чтение, признаюсь всем! Кое-что есть на сайте Кротова, но не все:

http://www.krotov.info/library/13_m/myen/00035.html

***
Я учился в 554-й Московской мужской школе (напротив Плехановского института). Воспоминания о школе (1943-1953) довольно мрачные: я учился в школе, где были голодные учителя, где ученики собирали крошки хлеба, где совершенно дикий директор был похож на Карабаса-Барабаса, где учителя походили на садистов - у нас учителя литературы так и назывались: «фашисты».
Школа и сейчас существует. Она внешне очень похожа на тюрьму. Я не помню большего отвращения в жизни, чем хождение туда, - самое гнусное впечатление за всю жизнь.
А школа была обыкновенная: палочная дисциплина, нас водили всех «шагом, марш!» - война… Мы школу ненавидели! Всеми фибрами души. Сколько хватало сил.
Поскольку я кое-что почитывал, то уже во втором классе что-то соображал. Я спросил у нашей учительницы (когда она описала нам штурм Зимнего), что такое «юнкера». Она ответила, что «так назывались собаки Временного правительства». Я понял, что глухо дело…

Я слышал от учителей глупости, я понимал, что говорят чепуху. Это было крушение. Я сталкивался с учителями духовно нищими, которым нечего было нам сказать. Помню, учитель истории, чудесный человек, - он приходил, вытаскивал из кармана тетрадочку и прочитывал по ней то, что было написано в учебнике. А поскольку наш учебник был переписан с дореволюционного, с некоторыми искажениями, то получалось очень смешно: я приносил старый дореволюционный учебник и следил по нему… Но я его не сужу, он был хороший человек. Это было такое время, он боялся отступить куда бы то ни было.
Все, что в школе говорилось, я воспринимал наоборот. Но ни на чем не настаивал – потому что понимал, что это рабская мертвящая система, что все мы – идиоты, начиная с директора и кончая последним учеником, что нам деваться некуда и что все, от начала и до конца – ложь.
В четвертом классе я жил уже в полной оппозиции. Не вступал даже в пионеры: будучи старостой класса, я надеялся избежать этой унизительной процедуры, и потом, когда меня потащили насильственно и поставили перед классом, все сделали «зиг хайль» и произнесли эту клятву, - я просто стоял, опустив руку, и молчал. И, надо сказать, в школе испугались шума, потому что время было сталинское – смели бы всех, вместе со школой; поговорили – и так заглохло. Вызывали маму, она мне сказала: «поступай, как хочешь», - она же понимала, что это формализм; и я понимал, но все равно не хотел – у меня слишком велико было какое-то инстинктивное отвращение.
Я и сейчас считаю, что ни комсомола, ни пионерии не существует. Это миф. Когда-то это была организация, но она была до того, как я родился на свет. А потом это стало просто возрастной категорией: такой-то возраст – ты считаешься пионером, такой-то – ты комсомолец. И все. Хотя и поют: «Комсомол не просто возраст, комсомол – моя судьба». Но, в общем, это возраст (и соответственно – судьба). Тут не о чем говорить: человек автоматически становится комсомольцем, так сказать, в процессе половой зрелости – это почти одно и то же.
Кстати, формально в уставе комсомола не сказано, что ты должен быть обязательно атеистом; там написано: «бороться с религиозными предрассудками». Мы, верующие, боремся с ними с гораздо большим энтузиазмом, чем атеисты: атеистам наплевать, а нам неприятно, когда есть религиозные предрассудки.
Из учителей с благодарностью вспоминаю двух-трех человек. В четвертом классе была пожилая учительница, разведенная. Мы всегда ходили к ней домой- у нас там был клуб «Совершенно Знаменитых Капитанов». Она как-то растворилась в этих детях. Это на всю жизнь осталось.
Я их всех водил в церковь, вместе с ней, во главе. Но это было недолго. Потом она мне сказала: «А ты знаешь, Алик, я в церковь перестала ходить». И я почему-то счет неудобным спросить ее: почему? Я понял, что это скорее из страха. Тогда было неопределенное время, сталинское; неизвестно было вообще, куда повернет колесо истории. Все-таки она продолжала собирать ребят.
Я кончил школу в год смерти Сталина и сказал себе, что моя профессия любая, только учителем не быть: трудно, чтобы тебя так ненавидели – потому что все мы ненавидели учителей, и им тяжело было с нами…
Но все-таки из нашей школы вышли Тарковский и Вознесенский, которые учились на класс старше; младше меня был будущий священник Александр Борисов… Еще кое-кто: очень известный кардиолог Серегин, который работает в Институте Вишневского; арабист-востоковед Озолин (с ним мы в одном классе учились). А так, от школы – ничего, кроме негативных воспоминаний. Учился я без особого энтузиазма, было неинтересно…
У меня были другие учителя, не в школе; у меня были живые примеры, живое общение с людьми, которые были ровесниками моих родителей. Это люди, которые в то время прошли уже через лагеря, через все. И я, будучи ребенком, общался с ними, наблюдал, беседовал, видел. На них и воспитывался.

***
Я рано получил прививку против культа Сталина. В школьные годы на тренировке в результате несчастного случая погиб мой одноклассник. Те, кто находился рядом с ним в последние минуты, рассказывали, что, умирая, он говорил со Сталиным, который пришел взять его к себе. Нас, его товарищей, это озадачило: прежде мы не замечали в нем какой-то особой «идейности» (как тогда выражались). И в тот момент у меня впервые мелькнула догадка: «Ведь это религия!» В душе умирающего нечто высшее, священное приняло облик отца, которого мы привыкли благодарить за счастливое детство. С годами догадка превращалась в убеждение, подкреплялась множеством наблюдений и, в конце концов, помогла пониманию огромной исторической трагедии, ставшей фоном юности моего поколения.

***
…В самый разгар изучения католичества (в 21-22 года) я в свободное от занятий в институте время работал в Епархиальном управлении (истопником) и близко соприкоснулся с разложением околоархиерейского быта, которое меня очень тяготило. Но соблазн счесть нашу Церковь мертвой меня, слава Богу, миновал. Хватило здравого смысла понять, что церковный маразм есть порождение уродливых условий, а с другой стороны, я уже слишком хорошо знал (изучая Средние века) теневые стороны жизни и истории западных христиан. Как бы в подтверждение этому мне была послана удивительная «случайная» встреча. Я познакомился в Сибири с молодым священником (католиком), который учился в Ватикане и только что приехал с Запада. Его рассказы и книги, которые он привез с собой, открыли мне много замечательного и интересного, но сам он, мягко выражаясь, не мог вдохновить. Не буду писать о нем. Он много бедствовал и еще служит где-то в провинции. Одним словом, я понял, что маразм есть категория интерконфессиональная, а не свойство какого-то одного исповедания.
Отношение мое к протестантам ( и в частности, к баптистам) было сложнее. Я очень ценил евангелический, профетический, нравственный дух, присущий протестантизму. Приехав в 1955 году в Иркутск, я в один день посетил собор и баптистское собрание. Контраст был разительный. Полупустой храм, безвкусно расписанный, унылые старушки, архиерей, рычащий на иподиаконов, проповедь которого (очень которкая) напоминала политинформацию (что-то о Китае…), а с другой стороны – набитый молитвенный дом, много молодежи (заводской), живые, прочувствованные проповеди, дух общинности; особые дни молодежных собраний, куда меня приглашали. Старухи у нас гонят, а тут меня приняли прекрасно, хотя я сказал, что православный… При всем том я, разумеется, не мог примириться с тем, что протестанты оторвались от единства Церкви. Ведь иерархический строй (не говоря уж о таинствах) необходим, ибо создает возможность для Церкви быть реальной силой в мире.
Усвоение русской религиозной мысли нового времени столкнулось неожиданно с определенной трудностью. Протоиерей Георгий Флоровский, труд которого я прочел в конце студенческого периода, назвал все это течение «декадентским». Он предлагал ориентироваться на митрополита Филарета (Дроздова), считал его чуть ли не новым отцом Церкви. Но его аргументы в конце концов меня не убедили. Я прочел убийственную характеристику Филарета у историка Сергея Соловьева, а к тому же сам факт, что митрополит защищал в своем катехизисе крепостное право, телесные наказания и т.п., решил для меня спор.
В жизнеописании доктора Гааза я прочел следующий эпизод. Этот поистине святой человек вступился за невинно осужденных, на что митрополит Филарет заметил: «Невинно осужденных не бывает, раз осуждены – значит виновны». Доктор Гааз тут же нашелся: «Владыко, - сказал он, - вы Христа забыли». Филарет потом признал свою неправоту, но его высказывание характерно… Едва ли такие идеи могли бы высказать Владимир Соловьев или Бердяев. А ведь дерево познается по плоду. Книга Лескова «Соборяне» дает страшную картину положения «филаретовского духовенства», к которой добавить нечего.
Этот частный вопрос характерен для всей темы: церковность истинная и церковность, обремененная социальными грехами. Скажут: социальное для Церкви второстепенно. Но на самом деле Судья будет спрашивать нас не о теоретических убеждениях или мистических видениях, а о том, что мы сделали для Его «меньших братьев». А это неотделимо от «социального». Здесь различие между Владимиром Соловьевым и его противниками в споре о средневековом миросозерцании; между архимандритом Александром Бухаревым и его гонителями (архимандрит Феодор настаивал на том, что православие призвано сказать свое слово в общественной жизни; за это его лишили должности, звания доктора богословия и хотели заточить в монастырь; в знак протеста архимандрит снял с себя сан).
Одним словом, конфронтация внутри самих рамок Церкви была для меня не менее важна, чем конфликт веры с атеизмом. Последний был предсказан Спасителем. Церкви надлежит быть в утеснении. Впрочем, предсказана и борьба внутри (сравните слова Христовы о волках в овечьих шкурах, слова апостола Павла о «лжебратиях» и т.д.). В сущности, обличение Господом фарисеев было «внутрицерковной» борьбой, ибо они находились на почетном месте в ветхозаветной Церкви, к которой Христос обращал свое слово.

***
Христианство неисчерпаемо. Уже в апостольское время мы находим целую гамму типов христианства, дополняющих друг друга. Итак, если выразиться кратко, для меня вера, которую я исповедую, есть христианство как динамическая сила, объемлющая все стороны жизни, открытая ко всему, что создал Бог в природе и человеке. Я воспринимаю его не столько как религию, которая существовала в течение двадцати столетий минувшего, а как Путь, устремленный в грядущее.

***
Я вообще убежден, что все прекрасное и глубокое во всех верованиях и религиях мира есть действие Христа – незримое, анонимное, но явное и продолжающееся…


Далее, кому интересно, уже можно прочесть на сайте Кротова по вышеуказанной ссылке. Например:

***
Теневая сторона дореформенного положения (имеется в виду приходская реформа 1961 года – свящ. Ф.)

…Мне было тогда всего двадцать шесть лет, и служил я в священном сане всего несколько лет. Но я и до этого много лет прислуживал, работал в епархиальных управлениях и знал всю, как говорится, теневую сторону. Я понимал, конечно, как реформа может ударить по приходам, как вульгарно выглядит заключение договоров со священниками, как нелепо предоставление старостам каких-то огромных полномочий... Но! Есть [и] совершенно другая сторона.

По моим тогдашним наблюдениям, когда настоятели были господами положения - было ненамного лучше. Большинство из них не имели достаточно вкуса хотя бы для того, чтобы храм украсить так, как надо. Храмы расписывались чудовищно. Сейчас мы говорим, что вот, староста не хочет, так далее... А когда не было этих старост, когда старосты были седьмой спицей в колеснице, - тогда настоятели творили, что хотели. Старики не понимали, что нужно, более молодые... тоже. Поэтому, если в большинстве храмов Москвы, - там, где не приложили руку светские органы защиты памятников или что-нибудь в этом роде - шла варварская мазня. В самом патриаршем Елоховском соборе стены до сих пор расписаны с немецких и французских гравюр прошлого столетия. И после этого говорят о православном искусстве, об иконописи и так далее! Замечательная церковь Николы в Хамовниках на Комсомольском проспекте, которая как игрушка смотрится, - внутри расписана тоже по образцам Гюстава Доре и Юлиуса Шнорра. Я не против Доре и Шнорра, но все должно быть на своем месте!

Приход в Алабино: начало 1960-х.

…Была даже церковная машина. Нам ее случайно оставили, когда отбирали все машины, поскольку у нас был большой район (двадцать, тридцать километров в диаметре) - а в день по пять, по шесть отпеваний. Я всегда это использовал, всегда говорил к народу речи - на кладбищах, в доме и так далее... Потом это все запретили, но нам разрешили, потому что я, когда это запрещение вышло, принял некоторую хитрость. Я воспользовался тем, что надо было отпевать человека в доме сотрудника райисполкома. Тот пошел - не знаю, что он там, бутылку ли поставил или что - и принес мне бумажку, что райисполком в порядке исключения не возражает. И это был их конец, поскольку, если в одном случае не возражает, то... И люди шли за разрешениями, так что вообще создалась какая-то контора, и когда меня потом вызвал уполномоченный, метая громы и молнии, я вытащил гигантский ворох этих бумажек. Оказалось, что каждая моя поездка была документирована. В порядке исключения они давали разрешения постоянно - у меня их там было около двухсот пятидесяти бумажек этих.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments