pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

Об «Исповеди священника перед Церковью» архим. Спиридона

Благодаря о. Андрею (orthodoxspain) обнаружил ссылку на этот редкий текст, о котором раньше лишь слышал:
http://www.feosobor.spb.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=75&Itemid=88

Многим уже известны его живые и трогательные воспоминания «Из виденного и пережитого», о его миссионерском служении в Сибири в 1890-1900-х годах.
Данный текст более спорен, но написан, как всегда, предельно искренно и откровенно, чем несомненно трогает и подкупает, несмотря на явное местами прорывающееся «толстовство». Не случайно Чехов все-таки считал, что «прав тот, кто искренен». Кстати, о Толстом… О. Спиридон любил этого писателя и, между прочим, однажды признался, что если б весь мир следовал этике этого писателя, он бы уже наполовину был христианским. В этом суждении, да и во многих других он явно был не в русле официальной церковности. Тем более – в данной весьма резкой заметке! И что же? Его тогда отлучили? Запретили временно в служении или наложили какое-то дисциплинарное взыскание? Да нет… А вот что бы было, если б он выступил сегодня с такой позицией столь же открыто? Хм, вопрос, пожалуй, риторический. Сама же «Исповедь» была написана во время Первой мировой войны.

Выделю здесь некоторые цитаты «Исповеди» и прокомментирую.

«…В один из дней военного времени, при посещении мною дружин 77 Ополченской бригады, расположенных на разных участках для охраны железных дорог, на одном из таковых в мое присутствие появился немецкий аэроплан с черным крестом внизу. Я весь впился в него глазами. Через несколько минут нижняя часть аэроплана стала делать быстрые уклоны вниз; это были моменты, когда он бросал бомбы из продольной конечности черного креста. В этот момент мне припомнились знаменательные слова четвертого века: “Сим победиши”! Когда же я припомнил эти слова и мысленно произнес их, тогда вдруг, в этот самый момент, понял смысл и значение этих ужасных слов, понял и едва не обезумел от ужаса. Да ведь эти слова “Сим победиши”, говорил я сам себе, совершенно тождественны и однородны по своему внутреннему смыслу и значению с третьим искушением Христа в пустыне: “Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое” (Лук. 4:6,7)».

Мне вспоминается, что из известных людей, более-менее сочувствующих Христианству, в относительно недавнее время, в частности, Иосиф Бродский упоминал в подобном же отрицательном духе эти слова и последующее поведение Константина. Пожалуй, можно согласиться с о. Александром Шмеманом, который предостерегает от радикализма в оценке обращения Константина и последующего образования церковно-имперского союза и считает, что «Процесс этот настолько сложен и многосторонен, что нужно с опаской относиться к противоречивым оценкам «константиновского» периода: и к огульному его осуждению и к безоговорочному «оправданию»».

И далее Шмеман пишет:
«…Вот он дерзал идти против Города - а не защищали ли его вместе с Максентием все его древние боги, вся сила традиции, вся слава прошлого? Для такого человека, каким был Константин, эта борьба с Римом не означала ли святотатственного разрыва с прошлым? И не искал ли он бессознательно новой силы, новой религиозной опоры, которые поддержали бы его в его замысле обновления Рима? Вот на этот момент страшного напряжения и сомнения и падает его обращение. Самые близкие по времени описания этого события не упоминают ни о видении Креста, ни о словах «Сим побеждай». Они говорят о вразумлении, полученном Контантином во сне сделать новый знак на оружии. Исполнив это, Константин победил Максентия и вступил в Рим. Позднее этот основной рассказ стал обрастать - не без помощи самого Константина - легендой. Одно остается несомненным: знак, виденный Константином и под которым одержана была эта решительная победа, в сознании самого Константина был знаком христианским и с этого момента император стал считать себя христианином» (см.: «Исторический путь Православия»).

Но чуть далее тот же о. Александр приходит к выводу, по содержанию не слишком сильно отличающемуся от резкого слова о. Спиридона, но выраженному в более сдержанном и корректном тоне:

«Всё дело в том, что в сознании Константина, христианская вера или, вернее, вера во Христа, пришла к нему не через Церковь, а была дарована лично, непосредственно и для победы над врагом, то есть при выполнении им его царского служения. Тем самым победа, одержанная при помощи христианского Бога, ставила отныне Императора, а, следовательно, и Империю под покров Креста, в прямую зависимость от Христа. Но это означало также, что Константин обратился не как человек, ищущий Истину, только ее, и ради нее самой, а как император: сам Христос санкционировал его власть, делал его Своим нарочитым избранником а в его лице и Империю соединял с Собой некоей особой связью. Так объясняется тот поразительный факт, что обращение Константина не повлекло за собой никакого пересмотра, никакой «переоценки» теократического самосознания Империи, а, напротив, самих христиан, саму Церковь убедило в избранничестве Императора, в Империи заставило видеть богоизбранное и священное Царство. Все трудности, всё своеобразие Византии, вся острота и двусмысленность «константиновского периода» церковной истории вытекают из этого первого парадокса: первый христианский император оказался христианином вне Церкви и Церковь молчаливо, но с полной искренностью и верой приняла и признала это. В лице Императора Империя стала христианской, не пройдя через кризис крещального суда.

За обращением последовал так называемый «Миланский Эдикт», определивший принципы религиозной политики Константина (313). В нем торжественно провозглашалась свобода - «и христианам и всем следовать той религии, какой каждый пожелает», христианским же церквам, кроме того, возвращались конфискованные у них во время гонения имущества. О смысле Миланского решения велись жаркие споры среди историков. Что означала эта религиозная свобода? Если, провозглашая ее, Константин вдохновлялся христианской идеей независимости религиозного убеждения от государства, то почему просуществовала она так недолго, так быстро уступила место безраздельной и принудительной монополии Христианства, на веки уничтожившей всякую религиозную свободу? Ответ может быть только один: свобода Константина не была христианской свободой. Понадобились столетия, чтобы то новое понимание личности, которое всеми своими корнями вырастает из Евангелия, проросло постепенно и в новое понимание государства, ограничило его неотъемлемыми правами этой личности. Мы знаем теперь, сколь мучительным оказался этот процесс, знаем, увы, и то, что сами христиане далеко не всегда были в нем носителями именно христианской, евангельской истины. Не состоит ли трагедия новой истории, прежде всего, в том, что самая христианская из всех идей нашего мира, идея абсолютной ценности человеческой личности, исторически оказалось выдвинутой и защищаемой против церковного общества, роковым символом борьбы против Церкви? А случилось это как раз потому, что с самого начала сознание христиан заворожено было обращением Константина; оно-то и помешало Церкви пересмотреть в евангельском свете теократический абсолютизм античной государственности, а, напротив, его самого слишком надолго сделало неотъемлемой частью христианского восприятия мира»
(курсив мой – свящ.Ф.).

О. Спиридон пишет об этом же более простыми и решительными словами:

«Христиане четвертого века не устояли перед соблазном этой дьявольской идеи, они слепо обманулись, с открытыми объятиями приняли ее за откровение неба и вследствие этого подверглись провалу. С этого момента закончились златые дни христианской жизни. Наступила новая эра жизни, когда последовало быстрое превращение христианства из первоначальной свободной религиозной жизни в строго государственное христианство. С этого момента (ужасное явление в истории Церкви) последовало быстрое слияние Христа с идеей земной власти кесаря, Царства Божия с царством мира сего. Церкви с национализмом, общественного церковного служения с языческим обоготворением имущих власть сильных земли».

И вот, пожалуй, ключевые слова «Исповеди» о. Спиридона:

«Учение Христа для государства есть смерть».

Парадокс? Но ведь все Евангелие и состоит из подобных парадоксов. Н.А. Бердяев, кстати, отмечал по этому же поводу, что воцарение чистой истины на этой земле было бы равносильно взрыву мира и концу истории как таковой! Но история зачем-то продолжается… И государства никто не смог отменить! Видимо, далеко не все просто в этом мире именно из-за его сложности, сопряженной с греховностью. Мир пока еще не готов придти к концу своему, и готов вряд ли будет скоро. В таком случае вся история христианства в этом мире волей-неволей будет представлять собой историю компромиссов с миром сим, историю приспособлений и снисхождений к нему. В конце концов, «икономия» есть то же снисхождение…Государство никак не приближает к Царству Божиему, но от ада на земле худо-бедно может избавить при определенном разумном его построении, в тех условиях, когда обычно вместо воплощения чистой евангельской заповеди приходится из нескольких зол выбирать меньшее.. В этом, кстати, и предназначение культуры в ее разнообразных светских и околохристианских формах. Но, с другой стороны, не часто ли мы, христиане, в этом себя оправдывали и даже слишком увлекались этим самооправданием, когда выбор «меньшего зла» среди «больших» бывал уж слишком произвольным и подверженным «стихиям мира сего»? Заметка о. Спиридона наводит уже хотя бы на этот вполне уместный вопрос.

А далее еще одна «пощечина общественному вкусу», точнее – удобно устроившемуся в этом обществе духовенству:

«Чтобы сохранить себя и не быть раздавленным Евангелием, государственная дипломатия оградила себя от Христа благодарным церковным духовенством. То же самое и в католичестве. Чтобы своим преступным отношением против Христа не вызвать протест и не оттолкнуть от себя более чутких и более зорких христиан, государственная дипломатия совместно с правящим духовенством дали всему христианскому миру бесчисленное количество разных внешних святынь. С этой целью они создали великолепные храмы, внесли дивное церковное хоровое пение, ведут самое пышное церковное служение и т.д. Все это делалось и делается с той целью, чтобы всем этим заменить христианам их истинного живого Христа и Его евангельское учение. Ничего нет страшнее и опаснее для государства, как если бы люди жили учением Христа. Современное государство самый ярый и жестокий враг Христу, а второй его враг, нисколько не уступающий по своей жестокости и коварству государству, само продажное и торгующее Христом духовенство».

О. Спиридон – максималист, его подход – акривия; он жаждет отдаться Христу безраздельно и самозабвенно, не зная никаких компромиссов, ни личных, ни церковно-общественных. И никто ему здесь не может быть судьей, если говорить о «прелести». «В прелести» еще большей могут находиться вполне благонамеренные ортодоксы, комфортно расположившиеся на Христовом седалище, уничижающие других и возвышающие самих себя. Такие служители, как о. Спиридон, могут быть своего рода «занозой», «жалом в плоть» официозным государственным или церковным структурам, чтоб они как раз не слишком возносились сами в себе и не забывали о своем истинном, то есть относительном предназначении. Стоит ценить таких служителей, несмотря на то, что сама история Церкви, конечно же, не пойдет за ними. Слову Христа придется еще «врастать» в плоть этого мира многие столетия и тысячелетия, если человечеству суждено еще будет просуществовать в соответствующих временных масштабах.

Вопрос о. Спиридона, как говорится, «ребром»:
«Нужен ли нам Христос или нет? Что для нас дорого Христос или государство? Ведь двум богам мы служить не можем. Конечно, если мы действительно веруем во Христа и считаем Его за живого христианского Бога, то мы должны все лечь костьми за Него и освободить Его от эксплуатации государством.Если же находим, что для нас государство, церковная наша власть, народный почет, человеческая слава, сан чины, ордена, сытая беспечная жизнь, богатство, деньги и т. д. дороже и выгоднее Христа, то, значит, мы представляем из себя не только не христиан и не христианских пастырей, но какое-то церковное скопище одних предателей Христа и самых гнусных Его изменников».

Дилемма: или-или… Разумеется, двум господам служить невозможно. Вопрос лишь в правильно выстроенной иерархии ценностей: что для нас в этой жизни главнее, важнее, и в Церкви прежде всего? Разумеется, во имя абсолютного нельзя отвергать относительное. В конце концов, абсолютное столько же превосходит его, сколько и его включает (все доброе, что есть в этом мире, кроме греха)! Революционность в истории часто стремилась к этому абсолютному, но при этом отвергала одни относительные вещи и в то же время абсолютизировала другие. Реакционность, консервативность культивировала относительное и препятствовала какому бы то ни было обновлению государственной или церковной жизни, но тем самым своей крайностью – обожествлением относительного - смыкалась с революционностью и стимулировала ее. Христианство по-своему революционно, но в особом смысле, и немногие вмещают его суть, но кому дано. В этом мире оно может снимать противоречия охранительства и реформаторства, если будет находиться «по ту сторону» и того, и другого. Но это возможно благодаря одному Христу, и никому и ничему другому! «Церковь всегда обновляется» - Ессlesia semper reformanda est - благодаря Ему и Духу Святому, если только сами христиане, увлекаясь относительным и порабощая ему себя самих, не препятствуют Его обновляющему действию.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 46 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →