pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

«Новые птицы, но старые песни…»

Читая протопресв. Георгия Шавельского (1871-1951)
- «Русская Церковь перед революцией» - не могу отделаться от ощущения, что все это, описанное им по следам 95-100-летней давности, повторяется ныне с удивительной точностью и однообразием. И все так же наша церковно-общественная жизнь кружит и не может выйти из этого замкнутого и порочного круга. В чем же все-таки дело?...

«…Состав Синода менялся дважды в год, и епархиальный архиерей, попав в Синод, прежде всего старался воспользоваться временем своего там пребывания для проведения дел своей епархии. Всероссийскими церковными делами заниматься ему было некогда. Если попадали когда в члены Синода люди живые, с инициативой, пытавшиеся внести нечто новое в церковную жизнь, то на них смотрели как на беспокойных, как на прожектёров и их проектам не давали ходу. Самый характер синодальной работы не способтсвовал успеху. Синдская мельница молола и зерно, и шелуху. И шелухой занималась, пожалуй, больше, чем зерном. Синод был загроможден третьестепенными делами. За деревьями ему не видно было лесу.

Между тем русская жизнь не ждала Синода, развиваясь с головокружительной быстротой и требуя мудрой попечительности, проникновенной прозорливости и просвещенного руководства со стороны «стражей дома Израилева». Рост народного сознания, а одновременно с этим и духовных запросов подымался не по годам, а по дням. Быстро росли промышленность, торговля, росло и ширилось народное образование и материальное благосостояние государства. Одновременно с этим со всех сторон протягивались руки, чтобы захватить проснувшиеся русские умы, не удовлетворенные в своих духовных запросах русские души. Достаточно вспомнить множество развившихся в те годы всевозможных сект и враждебных Церкви организаций, чтобы представить: сколько чужих рук протягивалось к русской душе.

…Церковь должна была в эту пору небывалого духовного роста страны мобилизовать все свои силы и использовать все находящиеся в ее распоряжении средства. Направляющий же ее орган, Св. Синод, должен был проявить в это время возможно большее количество мысли, чуткость и широту размаха в работе. А вместо этого Синод в предреволюционные годы занимался более всего внутренней борьбой и разными текущими делами, среди которых бракоразводные если и не занимали первого места, то отнимали больше всего времени, и можно сказать, поглощали массу энергии Синода. Синод тащился на буксире жизни и не пытался опередить ее.

С 1915 года русская жизнь начала принимать угрожающий характер; в 1916 году появились грозные признаки надвигавшейся революции. Но и это не нарушило мирного сна Синода; синодальная коллегия продолжала держать себя, как будто она была уверена в бесконечности и общероссийского, и своего собственного благополучия. (…)

Помнится, с каким нетерпением некоторые русские люди ожидали открытия новой, зимней сессии Синода 1916 года, наивно мечтая, что явятся в Синоде новые люди, которые поймут все недостатки прежней синодальной работы, как и всю серьезность тогдашнего и государственного, и церковного положения, и поведут Синод по новому руслу. Вот 1 ноября эта сессия открылась. Вернувшись с заседания, один из бывших на нем записал в этот день в своем дневнике: «Только что присутствовал на заседании новой сессии Св. Синода. В состав Синода вошли такие-то новые члены вместо каких-то выбывших. Новые птицы, но старые песни. Просвету нет, и не видно признаков приближения его. Жизнь идет вперед, предъявляя свои требования, выдвигая свои нужды, а Церковь продолжает задыхаться в мертвящих рамках византийско-монашеского производства. Реформы необходимы для Церкви. Но среди наших иерархов не только нет человека, который смог бы провести их, нет и такого, который понимал бы, что с ними до крайности надо спешить. Реформ не будет. А в таком случае революция церковная – особенно, если разразится революция государственная – неминуема».

Между тем неотложность церковных реформ сознавалась не только отдельными, так сказать, случайными лицами – она была сознана и таким компетентным учреждением, как действовавшее в 1906 году, высочайше учрежденное, Предсоборное Присутствие, составленное из виднейших иерархов, ученейших академических и университетских профессоров и лучших церковно-общественных деятелей. Многие реформы этим Присутствием были намечены и запротоколированы, а протоколы, по определениям Св. Синода от 21. VI. 1906 г. за №3951 и от 22.11.1907 г. за №1157, были напечатаны в четырех томах с особым томом алфавитного указателя. Но намеченные реформы были отложены ad calendae Graecas – к Всероссийскому церковному собору; полные глубоких мыслей тома журналов и протоколов Предсоборного Присутствия стояли на полках кабинетов и библиотечных шкафов не просмотренные даже теми, кого они ближе всего касались, а жизнь церковная протекала прежним порядком, встречая на своем пути новые и новые преграды. Синод тонул в мертвом море бумаг и как будто страшился живых вопросов (…)

Если указывать главнейшие пробелы в работе Св. Синода, то нельзя не отметить следующих:
1) Синод имел право и возможность урегулировать систему епархиального управления; подготовить кадры лучших кандидатов для замещения архиерейских кафедр; поставить архиереев в правильные отношения к клиру и пастве; изменить обстановку и условия архиерейского служения и усилить в нем пастырский элемент; усилить надзор за прохождением архиереями служения; восстановить взаимообщение архипастырей на съездах и областных соборах; наконец, урегулировать и развить приходскую жизнь. Синод этого не сделал.
2) Синод должен был обратить внимание на ставшее болезненным в последнее время чрезмерно развитие «учено-монашеского» института, явно угрожавшее многими бедами Церкви. Синод не только не урегулировал этого явления, но определенно способствовал дальнейшему его развитию, когда только что облекшимся в монашеское одеяние лицам, часто с неизвестным, иногда с преступным прошлым, ничем в своем монашеском звании себя не проявившим, сразу предоставлял самые ответственные и важные места и быстро доводил их до архиепископских кафедр. Синод точно не хотел понять, что из 130-миллионного православного русского народа легко можно было выбрать нужных для замещения русских архипастырских кафедр 100-150 человек, одаренных, вдохновенных, любящих Церковь и народ свой, и что нет никакой нужды набирать для этой цели случайных и даже явно негодных людей. Покровительствуя умножению квази-«ученого» монашества, Синод не принимал мер к насаждению монашества истинно-ученого, наподобие западного, хотя для этого у него было достаточно средств и возможностей.
3) Св. Синод до последних дней своего существования не собрался проявить настоящей заботы об улучшении материального положения белого духовенства, влачившего, особенно в северных епархиях, нищенское существование. И это тем более бросалось в глаза, что и государь, и общество, и Государственная Дума сочувствовали разрешению этого вопроса. Синоду надо было проявить лишь некоторую инициативу…
4) Св. Синод не использовал огромных монастырских богатств, как не принял нужных мер к поднятию интеллектуально-морального уровня монастырских иноков и усилению их деятельности.
5) Св. Синод не уделил должного внимания духовно-учебным заведениям, в особенности – нужной постановке в них учебно-воспитательного дела, чтобы они могли подготовлять самоотверженных, просвещенных, идейных и вдохновенных служителей Церкви.
6) Св. Синод недостаточно содействовал развитию и работе научных богословских сил и еще менее пользовался ими для разрешения живых, современных вопросов веры и жизни. И т.д., и т.д. (…)

Один из выдающихся епископов теперешней Русской Церкви – Прокопий, присвоем наречении во епископа Елисаветградского, в 1914 г., так характеризовал епископское служение: «Епископское служение несет много скорби и непрестанный труд, налагает великий подвиг, требует, чтобы добрый пастырь забыл о себе, о своем покое и удобстве и преимуществах жизни, отдал бы все силы на служение Божьей Церкви… Но главный труд святительский заключается как бы в углублении подвига христианского, подвига очищения своего сердца и жизни добродетельной, терпения, любви, снисхождения к немощи братий своих и чад духовных… Чтобы не допустить чад своих до превозношения и гордыни, он сам должен явить пример Христовой кротости, терпения и любви, и только своим смирением посрамит он гордыню человеческую» («Церковные ведомости», 1914 г. № 41, с. 1747). Золотые слова. Но как часто действительность была далека от них, когда на архиерейских кафедрах – что случалось – восседали вместо любящих отцов деспоты, вместо смиренных рабов Христовых, друзей и слуг своих пасомых напыщенные, высокомерные, изнеженные и избалованнные сановники-вельможи, поощрявшие раболепство и подхалимство и не любившие правды, с высокомерным пренебрежением относившиеся даже к своим сотрудникам-пастырям. Nomina sunt odiosa. Но можно было бы привести десятки примеров из самого недавнего прошлого. И с горечью надо признать, что удалявшихся от идеала было больше, чем приближавшихся к нему.

Такое печальное явление стало естественным, даже неизбежным по целому ряду причин. Первою и главною среди них было то, что в последнее время никто не заботился о выборе и подготовке кандидатов для епископского служения. Обычно поставлял их «учено-монашеский институт». Но раньше, в старое время постригали в «ученые» монахи самых достойных, самых способных студентов академий, теперь же этот «учено-монашеский» институт стал прибежищем для разных неудачников, искателей приключений, сытого, почетного и беспечального жития: капитан (Л.С., не надеявшийся дальше продвинуться в чине, хваставший, что в русско-турецкую войну на Балканах вся его рота мазала сапоги, вместо ваксы, розовым маслом; неудачник моряк (М.А.); судебный следователь (В.К.), разочаровавшийся в юриспруденции и долго решавший: куда же броситься – в актеры или монахи; спекулянт по покупке и продаже земель и домов, прожегший жизнь и к 50 годам превратившийся в дряхлого старика; проворовавшийся или спившийся студент (NNN); отданный за целый ряд тягчайших преступлений под уголовный светский суд и подлежащий заключению в тюрьму протоиерей (А.В.); карьерист, гвардейский офицер (В.П.), психически ненормальный, хваставший жене начальника Военно-юридической академии Е.А. Бобровской, что он нашел способ, как ему сделать большую карьеру, и т.д., и т.д., - все такие и им подобные, лишь только заявляли о своем желании принять постриг, немедленно приобщались к учено-монашескому чину, скоро украшались архимандритскими митрами, чтобы затем в ближайшем будущем воссесть на архиерейские кафедры.

Церковная власть упорно не желала замечать страшного и соблазнительного противоречия, которое скрывалось в таком порядке, ставшем общецерковноым явлением: принятие монашества есть обречение себя на постоянное смирение и уничижение, а тут монашество сразу возвышало и возвеличивало инока в ущерб правами заслугам других, часто без всяких трудов и подвигов с его стороны: монашество есть отречение от мира и его благ, и тут же именно постриг открывал монаху путь для властвования над миром; монашество соединено с обетом нестяжания, а между тем только знаменитейшие артисты, адвокаты да профессора-медики могли конкурировать с архиереями виднейших кафедр и настоятелями богатейших монастырей в изобилии доставшихся на их долю земных благ. (…)
И что было особенно знаменательным для нашего предреволюционного времени – безразборчивое отношение к выбору князей Церкви у нас не было случайным: оно отражало господствовавшее и упорно осуществлявшееся направление того времени,в литературе получившее название «монахомании». Тогда именно одним из влиятельнейших епископов того времени был заявлен девиз: «самый худший чернец лучше самого лучшего бельца». И это заявление не было только красным словцом или обмолвкой – оно базировалось на начавшей распространяться и закрепляться доктрине, что монашеский постриг – таинство, преображающее постригаемого, и что монашество – единственно истинное состояние. Тогда индивидуально-субъективное состояние стали превращать в общеобязательный принцип. «Тогда – скажем словами проф. Н.Н. Глубоковского, - один из способов личного морального усовершенствования в созидании своего спасения стал выдвигаться как единственно нормальное христианское состояние. Святая заповедь «могущий вместить да вместит» стала обявляться чуть ли не прямым повелением для всех, - и не приемлющим сего не всегда оказывалось даже апостольское снисхождение: «не ядый ядущего да не осуждает». Тогда всю Русскую Церковь желали сделать монашескою, когда заявляли: «Не следует допускать ни одного светского сюртучника на службу в патриаршее или епархиальное управление: главную силу должен иметь монашеский дух и дисциплина», или когда объявляли монашество «сущностью христианства», а при пострижении даже вдовых священников прямо провозглашали, что «они лишь теперь начинают жить истинно христианской жизнью», «школы же духовные на всех ступенях – вплоть до академий мечтали превратить в монашеские институты». «Подобные крайности, отзывавшиеся на практике чрезвычайно тяжело, иногда вынуждали к антимонашеским разъяснениям и ограничениям даже самых корректных и авторитетных». Но это не помогало делу. И люди с трезвым взглядом на жизнь с недоумением, даже с ужасом смотрели на все большее развитие этого явления. Знаменитый К.П. Победоносцев часто вздыхал: «Эти монахи! Погубят они Церковь».
Tags: история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments