pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

30 лет назад: вспоминает А. Ардашникова

В воскресенье вечером раздался телефонный звонок. Неестественный голос сказал: «Нет больше с нами отца Александра. Сегодня утром его убили». Остальных слов не помню. До глубокой ночи разрывали страну наши отчаянные телефонные звонки: убили! убили! убили!..
Утром 10-го мы с мужем уехали в Деревню*. Двери храма были открыты. Люди ходили по церковному дворику, собирались кучками. Говорили тихо. Долетали обрывки:
— ... топором сзади по голове... без сознания, а шёл обратно, домой... у калитки в луже крови лежал...
— ... врачи сказали, боли не чувствовал... удар был в мозг... он как под наркозом.
— ... жена слышит: хрипит кто-то, булькает... не узнала, думала, пьяный валится в калитку... приехала скорая, а она: «я его не знаю»... психический шок... ... ей говорят: «на носки, на носки смотрите, его?»...
— ... все следы в лесочке видны, кровь в них и сейчас стоит... на калитке руки его кровью отпечатались...
— ... что ж он не сказал про эти письма, угрозы... не оставляли бы одного...
— ... да с ним всегда кто-нибудь, но кто ж думал... в 7 утра светло, на дорожке к станции люди к поезду должны же быть!..
— ... когда-то сказал, что хочет умереть один...
Вспомнилось, что год или два назад отец Александр проделал трёхчасовую дорогу из Семхоза в Москву, чтоб отвечать в какой-то комнате, в каком-то клубе в парке,
------------
* Новая Деревня — пригород гор. Пушкино ( от Москвы 30 км ),
где находится храм Сретенья Господня, в котором служил и стал
настоятелем отец Александр Мень.
-------------
на обычные вопросы очередных «жаждущих» двадцати человек. Назавтра у него должна была быть лекция неподалеку от этого «красного уголка». Меня возмутило, что мы, видите ли, не могли пойти сразу в клуб, где нас было бы полтысячи таких очередных и жаждущих. Отец вставал в 5 утра, потом служба в храме, натощак, потом молебны, отпевания, Крещения, потом требы и потом ещё в Москву, где бывало до трёх выступлений. И я сказала: «Зачем Вы согласились приехать? Вам же надо есть, спать, хоть какое-нибудь время для себя иметь, отдохнуть!» А он сердито мне на ухо: «У меня будет скоро мно-о-го времени. Отдохнуть. И подумать! — и громко,
деловито. — Мало осталось времени, очень мало». И я думала, что он о «перестройке», что, мол, снова гайки закрутят… А ведь было! Стоим на ветру, дождь... автобуса нет... говорю «давайте, мы Вам машину поймаем». — «Мне уж не машину подавай, а катафалк! »...
Незадолго до его смерти на одной из служб в храме увидела, что отец пошёл в сторону свечного ящика у входа, и я стала пробираться сквозь толпу молящихся, чтоб с ним перемолвиться. Придумала спросить, какому святому молиться о моём больном лишаём коте! У ящика отца не было. Служительница сердито одёрнула: «Нельзя сейчас ходить». Я «включила» слух: «Горе` имеем сердца!», и вероятно, на время прикрыла глаза, потому что как-то вдруг
увидела: за деревянной решёткой закрытых внутренних дверей нашего храма, в притворе, на полу, среди нищих, стоял на коленях отец. Он молился. Руки его были подняты, как призывая Дух Святой и одновременно охраняя всех в храме. Тогда опять закрыла глаза, чувствуя, что мне разглядывать это нельзя. И потом вставала в памяти молящаяся фигура отца Александра в сверкании солнечных пылинок на просвете наружных дверей... Может, отец просто хотел приучить нас, как в старину, отделять Литургию верных от Литургии оглашенных, закрыв не только Царские врата, но и двери храма по возгласу «Двери, двери!»? Или хотел силой своего духа установить
молитвенный покой, чтоб такие, как я, не бродили во время Евхаристии, не суетились по мелочам, не думали об умирающих котах?..
Сосёт под сердцем: отец собирал и благословлял своё стадо перед _у_х_о_д_о_м_… Неужели ?.. Знал он, знал день… на службе в среду прямо сказал: «Во вторник у нас будет праздник… смерть… » — ему подсказывают: «Усекновение главы Иоанна Предтечи», — а он: «… да… смерть… Иоанна Крестителя».
О, Господи! Мы обнимались. Плакали. Какой огромный, оказывается, у нас приход. Скольких знала в Москве, не зная, что они ездят сюда. Многих не знала совсем. Сновали корреспонденты. Кто-то незнакомый отвечал на вопросы в микрофон.
В 4 часа приехал зелёный фургон, огромный, безобразный. Мы стояли, образуя дорогу к храму. Гроб был белый. Открыли крышку. Это был самый страшный момент. Его, казалось, нельзя пережить. Кто-то закричал и стал биться: «Пустите меня к нему, пустите!..» Его грубо отпихивали, я стала гладить его по голове, другие уговаривали: «Поцелуешь его, поцелуешь...» «Потерпи, сейчас молиться станем, полегчает... помолимся... жить станем...» Он всхлипнул, замигал пьяненькими глазами: «Как же жить теперь?!.» Театральная несуразность его поведения не смущала. Счастливый! он может _т_а_к_ отчаиваться.
Гроб несли медленно. Наверно, его на время поставили, потому что я увидела лицо отца. Он был просто бледен. Так и в жизни бывало, но теперь у глаз не было тёмных кругов усталости. Ресницы были стрелочками, как от слёз. Его прекрасная голова не была изуродована ничем. Запёкшаяся кровь на левой стороне носа чуть по выше переносицы и ссадина на правой пониже не нарушали чистоты и покоя его лика. Он был во всём белом, и гроб белый. И я знала, что все мы явственно видим свет.
Однажды сказала отцу, что боюсь потустороннего.
— Не бойтесь, Бог не посылает человеку того, что
он не может вынести.
— А с Вами было такое?
Не помню слов его ответа, там было что>то о пустыне (наверно, степи?), о том, что они на сборах армейских долго шли без воды, и потом _э_т_о_, и он пил и не мог смотреть — опустил глаза.
Я шла рядом с ним всю эту его последнюю дорогу в храм. ... Муха стала кружить над лицом его, эта вечная «муха на трупе», даже на Христе у Гольбейна, на этого Христа не смог смотреть Достоевский. «Не надо, не надо!..» — стала я молить Господа. Она улетела.
«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас», — пели мы по слогам, чтоб не плакать. Мы были совсем рядом с отцом. Почему-то я гладила
его по руке и твердила глупое «милый, милый», упрямо разглядывая его земными глазами, а те, _д _р _у _г _и_е _, опускала, потому что _э_т_о_ было по _т_у_ сторону. На панихиде лицо отца закрыли. «Упокой, Господи, душу усопшаго раба Твоего, убиеннаго протоиерея Александра!..» Первый раз пела «убиенный». Какое нечеловеческое слово. Монашенка местная, Феодора, подошла.
Её простое, круглое лицо улыбалось: «Радость-то какая. Золотой венец надели как на мученика. А тебе жалко — ты не плачь: пой… А ему радость, хорошо ему с Господом»… И у Марьи Витальевны* на лице всё время стояла нездешняя улыбка. Её фиалковые глаза в окладе морщин светились. И дети трогали отца, и целовали его, и свиристели, как птицы... «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят». Я увидела свою дочь. Подумала, с кем же внуки? — зять давно здесь.
В словах молитвы «ослаби, остави и прости вся согрешения его, вольная и невольная» было что-то неестественное. Не потому, что у отца не могло быть грехов, («во гресех роди мя мати моя»), но как у Пастернака: «что значит грех, И смерть, и ад, и пламень серный, Когда я на
глазах у всех С Тобой, как с деревом побег…» Было в сердце какое-то _з_н_а_н_и_е_,_ что с его душой происходит не то, что обычно, что она не мучается. Она во славе.
К вечеру стали после работы приезжать люди. Дворик был полон. Увидела юношу на костылях. Он повернулся — странное выражение, сочетающее немощь и силу, было на его бледном лице; глаза были заметны даже в сумерках, одухотворённые. С удивлением узнала: И.З.**
Да... И таких людей соединял отец собою. Говорил: «Дело Господа — объединять, разъединять — дело дьявола». По телевидению З. был не такой худенький и не такой значительный, как сейчас. Вокруг него сразу образовалось густое кольцо людей. По обрывкам фраз догадалась, что он поможет, чтоб у нас был приход в Москве, как хотел отец Александр. Мы в Москве, а отец?..
В ночь с 10-го на 11-е (чуть было не написала «с субботы на воскресенье», все почему-то говорили «суббота и воскресенье», хотя это были понедельник и вторник) храм
-----------------------
* Марья Витальевна Тепнина — подруга матери отца Александра,
близкий и родной ему человек. Она служила ему и в церкви.
** Илья Заславский — Народный Депутат СССР, занимался социальными вопросами, в частности делами инвалидов.
---------------------------------------
был открыт. Отец лежал с открытым лицом в своём «золотом венце», на нём была золотая митра. Всю ночь читали Евангелия, и всю ночь были многие из нас. Когда целовала его в лоб, он был тёплый. Смотрела на отца и подумала, что если он на третий день встанет, не удивлюсь.
И многим так казалось.
Было поздно, автобусы не ходили. И мы пешком пошли на электричку, чтоб успеть в Москву на метро. В неубранной, растерзанной квартире, вопрошающе склонив мордочку, сидел наш кот. О животных молятся святым Флору и Лавру. Он выздоровел и остался жить.
*
Утром 11>го на ранней электричке вагон был полон детей и цветов. Эти дети не только из нашего прихода, но и из школ, где бывал отец. Они теперь поведут в веру родителей...
Приехал владыка Ювеналий служить Литургию, отпевать и хоронить нашего отца. Лицо отца закрыли, и больше мы его не увидим. Нет, не «никогда», а до скончания нашего века.
Началась служба. Приехал мой зять со старшим внуком, 9-летним Кириллом. Народ прибывал. Динамик доносил на улицу слова службы. Владыка Ювеналий говорил «“усопшаго” протоиерея Александра». По окончании службы народу уже было… тысячи. Видела духовных детей отца Александра из Ленинграда, Ташкента, Риги, Таллинна. Машины на Старое шоссе не пропускали, люди шли толпами — и через кладбище, и пролезали сквозь забор. Клумба посреди дворика исчезла, под ногами была зелёная жижа от втоптанных растений. Ощущалось напряжение. На звоннице было полно людей, были и дети, постарше нашего Кирюши. Он завидовал, тоже рвался на звонницу, но я не пускала. Десяток операторов и журналистов с горбами съёмочных аппаратов грубо топтали новенькую серебристую крышу нашего храма. Она гулко стонала и вздрагивала, иногда выстреливая резким пугающим звуком, так что птицы шарахались в небо. Напряжение росло.
Я боялась, что Кирюшу затопчут, и потащила его к церковному домику.
Отца вынесли. Ударили в колокол. Как падающие в колодец, редкие, погребальные звуки. Началось отпевание... Владыка Ювеналий зачитал послание Патриарха Алексия*. Там было что-то вроде: Мы не во всём соглашаемся... Но надеется, что у Престола Божия отец Александр в дерзновении богословском всё-таки окажется.
Наши мужчины ушли к гробу, чтобы организовать погребальное движение и предотвратить давку. Молоденькие милиционеры и парни, сначала испугавшие меня своей афганской формой, помогали. Слышались команды резкого голоса. Мы с Кирюшей стояли у терраски «певческого» домика среди велосипедов и детских колясок. Тут были ещё дети. Я прикинула: если толпа навалится, то можно с завалинки через окно терраски — вовнутрь. На завалинке безучастно сидела Наталья Фёдоровна, жена отца Александра. Иногда к ней подходили «официальные лица», она вставала и что-то отвечала, слабо улыбаясь. Я не видела, чтобы она плакала. Худая, ломкая, она была похожа на птицу. Лицо осунувшееся, и всё вскидывала прищуренные, невидящие глаза. Будто прислушивалась или хотела что-то разглядеть...
Я подняла голову и тогда услышала в небе лёгкий грай, потом увидела чёрные кучки птиц на вершинах церковных деревьев, потом перелёты стайками. Они опускались ниже, ниже. Что-то тёмное, протестующее поднималось в душе, сродни тому, что пережил Карамазов, увидев гниющего старца Зосиму, что-то ненавистное к этим воронам, слетавшимся к трупу нашего отца. Что им его
святость! Неумолимы тление, смерть, грех. И вдруг! — соединившись, они покрыли живой сетью всё небо, а потом стали косо планировать над гробом, над нашими головами и — вверх! в голубой колодец осеннего неба между деревьями. И опять над гробом и — вверх! и в третий раз, и исчезли... Они прощались с отцом. О Господи! То были не вороны, но _п_т_и_ц_ы_!_ Древний знак чуда.
Начались надгробные речи, не видно где: голоса шли из динамика. Говорили, скольких отец спас от тюрьмы, от самоубийства, от психического расстройства, пьянства, от убийства детей во чреве, от развала семей, отчаянья, одиночества... Говорили о чудесах исцеления, отмаливания, о святости отца, об его апостольском служении, о Вселенской Христовой Церкви, к которой он приобщал людей, объединяя их, объединяя вопреки исторически сложившимся различиям конфессий, «перегородкам, не доходящим до Неба»… Говорили, что он духовно взращивал и привёл в церковь интеллигенцию. Заразившись вирусом марксизма ещё в конце XIX века, русская интеллигенция
покинула церковь, и тем обрекла её на поражение в борьбе с большевизмом и на вырождение в недрах КГБ и советчины. Потеряв «компас», интеллигенция тонула и мучилась страстями безбожной жизни в советском миру, а сохранившая веру и святость — гибла в застенках ГБ и в гулаге…
Андрей Бессмертный-Анзимиров прямо сказал, что мы знаем, что отец был святым нашего времени. Что он явил новый тип святости (подумала: новый — это, наверное, аскеза в полноте жизни, не в уходе от людей мирских, а в преображении всего вокруг). Что убийство его — Божий знак мученичества. И для Патриархии — знак, что бы не ждала, когда канонизируют отца Александра на
Западе.
Самым пронзительным для меня были слова Сони Руковой. Она в своё время оставила всё: и столичную жизнь, и работу в издательстве «Энциклопедия», — ушла к отцу, в Деревню, петь в храме. Теперь она регент нашего церковного хора. Её слова я пережила душой и ни одного
не помню.
Началось прощание. Кирилл непременно хотел поцеловать отца, и мы рискнули за спинами охранявших порядок пролезть к гробу. Лицо отца было покрыто белым платом. Мы поцеловали руку. Она была мягкая, и гладкая белая кожа на том месте, где были у отца язвы: жало в плоти, как у апостола Павла. Я опять подумала: тело его будет нетленно, кровь ведь вся сошла. Молодой
мужчина с запакованным новорожденным в руках подошёл к гробу, распаковал личико младенца и приложил его к отцу. «Да будет каждому по вере его».
Прощание было очень долгим. Люди шли и шли... Потом гроб подняли и медленно понесли к могиле. Кирюша стал рваться туда. «Зачем тебе туда, зачем? — уговаривала я, — ты маленький, тебя в толпе сомнут». «Как ты не понимаешь, — злился он со слезами, — он же не умер, не умер, он притворился, чтоб бандит его до смерти не убил. Когда его в землю закапывать станут, он встанет, встанет, и будет над нами смеяться».
Мы протиснулись ближе к могиле, и Сергей Бессмертный* поднял Кирилла на бочку, с которой фотографировал погребение. Тогда я оглянулась: лютеране с бомбошками на бархатных шапочках, католики, евангелисты, баптисты, бородатые православные священники… Потом увидела «афганцев».
------------------------
** С. Бессмертный — художник>фотограф, работал и в кино.
------------------------
Совсем мальчики, они передвигали ноги, как кувалды. Да, таких отец спасал от самоубийства. Вселял надежду. Теперь они упрямо переставляли «ноги» — от колена протезы в сапогах. Матери несли металлический венок: «отцу Александру от инвалидов-афганцев». Венок и протезы скрипели.
Наверно, я заплакала в голос, потому что Кирюша стал теребить меня за рукав, присев на бочке: «Бабушка, бабушка, ты такая некрасивая стала, ты теперь всегда такая будешь?» — Мы обнялись.
— А почему ты вся чёрная?
— Это траур называется, когда у человека умирают близкие.
— А как же я? Я же во всём новом!?
— Тебе хорошо так, — ты ребёнок.
— Бабушка, а кто же теперь наш батюшка?
— А во-о-н стоит, видишь, видишь? Светлый такой. Тоже отец Александр.
— А он хороший?
— Да, очень.
— Как наш отец Александр?
— Нет, Кирюша, в жизни ничто не повторяется. Такого, как наш отец, больше не будет. Этот батюшка сам по себе хороший.
— А он будет всё лучшеть, лучшеть, и станет, как отец Александр. И тогда его тоже... Убьют.
«Убьют» он сказал утвердительно как знающий. Мне было страшно.

Запели «Святый Боже». «Милиция, шапки долой!» — резкий голос. Подумала, куда же шапки девать, у них ведь руки заняты. Когда гроб опускали, ударили колокола. Толпа замерла единым живым организмом. Я чувствовала за спиной, видела внутренним взором эту толпутысяч в пять. В помрачённой обезбоженной стране отец Александр крестил и духовно взращивал новый народ
России. Этот народ был теперь за моими плечами.
Говорят, в Патриархии на зарубежный звонок ответили: «Обыкновенная смерть обыкновенного священника». Да... Поистине, не ведают, что творят. Или ведают?..
***
Могила, слева от алтарной части отцовского храма Сретения, начала свою жизнь так, будто была здесь всегда. У моей дочери Маши есть фотография: отец стоит на этомместе, опершись на соседнюю могильную ограду. Могила стояла конусом с человеческий рост из светлых цветов
(красного цвета отец не любил), в изголовье два венка, один к другому, как шалаш. Там насыпали зерна птицам. Вокруг могилы в свежем песке мигали от ветра десятки свечей. Хозяйничали дети: кормили птиц, зажигали свечи. Детей было много. Большинство, как мой Кирюша, видели смерть впервые. Счастливые! Они с детства унесут в жизнь _п_о_н_и_м_а_н_и_е_,_ что смерти нет.
В сумерках, когда мы уходили, у могилы лежали просфоры, яблоки, хлеб, картинки и детские игрушки. Люди шли на могилу, незнакомые люди, шли густо, как паломники. Многие уверены, что могила явит чудеса.
*
По дороге домой Кирюша долго держал мою руку молча. Его ладошка то сжималась, то поглаживала, то затихала. Потом он вдруг вырвал её:
— Бабушка! Что бы ты сделала, если б встретила бандита, который убил отца Александра? Я бы… я бы его прямо… трр-дрр-дрр — р-расстрелял!
— Нам нельзя убивать, Кирюша. Мы, христиане, верим, что жизнь человеку даёт Господь. Он Один только и может её забрать.
— Ты что-о? Ты бы бандита прости-и-ла!? Как же бандит? Что же с ним тогда делать?
— А я бы его поселила в нашей церкви… ну, за решёткой, и чтоб всё у него было: и еда, и Евангелие. Он бы жил и жил, и смотрел, как мы молимся. Может, он бы тогда понял, что сделал. И покаялся. И Господь простил бы его.
Он замолчал. Задумчиво ковыряя что-то невидимое в
своей ладошке:
— ... да, я согласен так. Потому что отец Александр умер и живёт невидимый, а бандит убил его и — погиб. Умер бандит!
И опять заковырял тоненьким своим пальчиком.
— ... если он сам убил, то, может, и раскается... А если это ему этот... Кагэбэ велел? Он-то никогда не раскается... Бабушка, а Кагэбэ умеет раскаиваться?

Если найдут убийцу, то грех его казни ляжет на отца Александра? Убийцу... Убийца и тот, кто послал. Убийц много. У них на земле разные названия служб, но все они от дьявола. ... Невозможно представить себе ни человека, ни зверя, который бы мог _у_б_и_т_ь_ о_т_ц_а_ А_л_е_к_с_а_н_д_р_а (какое противоестественное сочетание слов ). Уже появились о нём десятки статей, передачи по телевидению, и каждый думает, что отец занимался именно его делом, и имя его то и дело привязывают к орудиям общественной и политической борьбы, а он неизменно
отвязывает эти привязки и ускользает, как апостол Пётр из темницы. Ускользает неизменно, оставаясь верным своему апостольскому служению Христу. В «Интервью на случай ареста» он сказал: «… Я, разумеется, уважаю всякую честность и смелость, но считаю, что мне лично
хватает моего непосредственного дела. Кроме того, я убеждён, что свобода должна вырастать из духовных глубин человека, никакие внешние перемены не дадут ничего радикально нового, если люди не переживут свободу и уважение к чужим мнениям в собственном опыте
»
Своё интервью, которое он дал в начале 1980-х годов, отец Александр предварил такими словами: «Это интервью, взятое у меня корреспондентом Н., я разрешаю распространять, публиковать и перепечатывать, ТОЛЬКО если будут получены достоверные сведения о моём аресте. Это требование категорическое и безусловное. Текст прошу хранить так, чтобы он не был доступен никому, кроме владельца».
Смерть отца Александра — чудо в обратном значении, она чудо-вищна. И всё же... В ней совпали десятки мгновений, из которых достаточно было бы одному не совпасть, чтоб она не совершилась. Только одному человеку идти на поезд по той же дорожке!.. Только отцу позвать
на помощь!.. Только собаке залаять на запах своего хозяина!.. Только… Да всего и не перечесть. Считают, что на ходу нельзя убить ударом туристского топорика по голове…
А если отец Александр сам остановился, окликнутый? Поставил на дорожку портфель, исчезнувший, чтоб дать жизнь версии об ограблении (что можно было взять у отца? Дух Святой?), достал очки (он надевал их, когда читал, и они были запачканы кровью изнутри), сам протянул руку к убийце (или убийцам), чтоб взять то, что просили взять. Сам. Подставил голову под удар. И совершилось это чудовищное.
В своё время как много ни сделал Лютер для церкви, какие ни подготовили ему на земле условия для мученичества, объявив персоной нон-грата, — на Небе решили по-другому. И он прожил долгую жизнь. Если ни один волос с нашей головы не упадёт без ведома Господа, то по
какой великой избранности увенчал Он праведную жизнь отца мученичеством! Тайна Божья сокрыта в смерти нашего отца. Какое моление о чаше было у него? Какой нездешней силой укрепил его Ангел? С каким глубоким согласием, должно быть, принял он из рук Бога смерть,
как раньше принимал жизнь. Помню… после выступления отца Александра в клубе завода Автоматических линий мы все, как всегда, высыпали на улицу гурьбой и окружили отца, некоторые
шли не рядом, а перед ним, спиной к движению. Отец почему-то вышел из середины и пошёл скраю. Но мы опять сгрудились. И так повторялось несколько раз, пока мы в тёмноте улиц дошли до метро. В голову не пришло: он знал, что его ждёт, он шёл с краю, чтоб не задело никого из нас, если что... Он дал своё согласие Богу. Как страшно. Он знал... Отцу Александру было 20 лет, когда он написал: «Нам не дано проникнуть в глубину смертного борения, свидетелем которого был старый оливковый сад. Но те, кому Христос открылся в любви и вере, знают самое главное: Он страдал за нас… Христос добровольно спускался в пропасть, чтобы, сойдя в неё,
вывести нас оттуда к немеркнущему свету
… » Значит, _д_о_б_р_о_в_о_л_ь_н_о_…
В первую ночь после убийства отца Александра в 3 часа ночи по «Свободе» передали, что прихожане Сретенской церкви собрались на «митинг протеста». Юмор, который отец так любил и которым так поразительно умел пользоваться, сопутствовал ему и после смерти.
Митинг протеста? Нет, не тем наверное нам предстоит заниматься. На Крещении нашего младшего внука Александра в 1987 г. отец говорил, что слово «верующий» уже не будет определять общности. «И нам предстоит тяжёлый путь: идти ко Христу, — он охватил руками воздушный столб и направил его движением вперёд и вверх, — идти по дороге, не сваливаясь с обочин в канавы, ни вправо, ни влево». Он пояснил, что ни во вседозволенность духовных поисков, ни в фанатическую уверенность правильности только «своего» опыта веры. А ведь тогда ещё не было ни национальной розни, ни кашпировских, ни чёрно-белых колдуний, собирающих к экранам ТВ миллионы людей, охваченных одним порывом: «сделайте с нами что-нибудь!»
Ко всему, что предстоит нам: социальная необустроенность, отвал (или отрыв) в эмиграцию, нехватка продуктов, разгул преступности, язычество, в котором происходит обвал населения в «веру», когда в храмах: «Батюшка, какому мне богу свечку ставить?» (рассказ отца
Александра), — ко всему этому отец нас готовил. И погиб добровольно. Погиб из-за нас, грешных и слабых. Учителя забирают, когда ученики не достойны его. Погиб ради нас, чтоб мы стали сильнее. Погиб за нас. Кто-то из нас сказал: «Теперь нам ничего не страшно».
*
Младшего внука Сашу, ему три с половиной года, на другой день после похорон отца Александра повезли на могилу. С этого дня он стал играть «в отца Александра». Просил что-нибудь кинуть ему, ловил, а потом вдруг хватался за голову, падал на пол, стонал, хрипел и говорил, что он отец Александр, его убили. Сведения о гибели отца он, вероятно, получил от 9-летнего Кирилла, хотя тот, уходя с похорон, сказал мне: «Бабушка, ты только не вздумай Сашке сказать об э т о м. Он этого не переживёт». Мы все объединёнными усилиями, отвлечениями и запретами, прекратили эти игры.
Прошла неделя.
— Бабушка, давай играть в отца Александра.
— Сашенька, мы же договорились...
— Да нет, бабушка, я не про то, как его убили, а как его спасли!
— Ну... давай... А как?
— Сначала ты будешь мама и папа. Ну, давай, приходи в нашу церковь!
Все согласные Сашка произносит как некий один «усреднённый», твёрдый и свистящий звук, так что получается: не «Богородица», а «Боговфодтсидтса», не «Христос», а «Кисдтос», не «церковь», а «дтсейковфь». Он надевает мне на голову тряпочку, и я вхожу в тесную кухоньку, церковь.
— Ну, баба, плачь! Плачь: опустела вся наша церковь, нет больше с нами отца Александра!
Плачу.
— Ну, а теперь выходи, — ложится на пол в узеньком прикухонном коридорчике, — видишь, это я лежу, спасай меня!
— Как тебя спасать, Сашенька? — шепчу я.
— Я не Сашенька! Я отец Александр. Ты ноги, ноги мне отпутай, видишь, бандиты мне ноги запутали, вот меня цветами и завалили до верха, я встать не могу!
По-видимому, Кирилл объяснил Сашке, что могила — это цветы с гору. Их и правда была гора. Кто же из-под горы «до верха» вылезет? Отпутываю Сашку понарошку, беру его на руки по правде. Он плотно прижимает своё ухо к моему и шепчет мне в затылок, еле слышу:
— Ты неси меня, неси, теперь ты уже папа и ангел.
— Куда же тебя нести, Сашенька?
— Да не Сашенька же я! — возмущается он моей бестолковостью, — я отец Александр, ты неси меня к маме!
— А где же твоя мама, отец Александр?
Он потрясён моим невежеством, удивлённо разводит ладошки:
— Богородица.
Я, спасая его, несу на кухню и ставлю на табурет.
— Говори же, говори, — шепчет он.
— Что говорить, Са... отец Александр?
— Говори: Сыночек мой, милый, милый отец Александр, ты теперь никогда не будешь умертвевать, будешь у меня жить... — и баском добавляет с чужой, где-то слышанной интонацией, — а в этой проклятой стране тебе нечего делать.
*
Люди звонят, знакомые, и почти чужие: «Нашли ли убийцу? Как идёт следствие? Уедут ли теперь все евреи? Как вы будете без него? Что же делать?»
Что делать... «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые”, — любил подзадоривать нас отец. — Наше место здесь. Где жить — это понятие географическое. Главное — жить с Богом».
Мы были рядом с отцом Александром: могли слышать, видеть, прикасаться к нему. Нам его не хватало на всех. Теперь, в невидимом мире, он принадлежит каждому из нас безраздельно и безгранично. Чудо его жизни после жизни началось. Это знает молящийся о нём. И ему.
Мы переступили _п_о_р_о_г_ и вышли на дорогу. Отец, благословите нас идти по дороге, на которую Вы нас направили. Отец Александр, молите Бога о нас!

9 декабря 1990
Ариадна Ардашникова (Из книги "Отец Александр в моей жизни").
Tags: in memoriam, история, о. Александр Мень
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment