pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Конкретика (игум. Антоний). Беседа 5-я, окончание.

(окончание. См. предыдущие части в записях от 6, 7, 8, 9, 10, 11, 13, 15, 16, 18 и 19 декабря)

Священник. Да, довольно красочный и забавный пример лестницы действий духа гордости. А за много веков до Льюиса Иоанн Лествичник, да и другие отцы «Добротолюбия», посвятили свой анализ многочисленных утончений этого духа, вполне просматриваемых в каждом из нас во множестве бытовых ситуаций. Естественно, что человеческое творчество, как и сообщения о каких-то собственных победах и преуспеяниях на духовном фронте, – лакомеший кусок для услаждения «во имя своё». И не учитывать эти вещи – так же смертельно, как и высовываться из окопа в приступах радости от своих попаданий в некие цели во время продолжающегося обстрела противником твоей позиции.
Однако существует и другая составляющая в решении заданного вами вопроса; она же и заставляющая не молчать о том, что увидено сердцем и пережито. Монах в данном случае прибегал к образу пришедшего из леса человека и обнаружившего там грибное или ягодное место. Ему искренне хочется, чтобы знакомые ему, близкие ему добрались до того места. Он с жаром рассказывает им не только, как пройти к тому месту, но и какие там крупные и вкусные ягоды, какие роскошные в изобилии грибы, дабы вдохновить слушателей на подобный же поход. Может ли в этом случае подключиться гордыня: мол я, именно я открыл это место? Может конечно, но всё же стремление открыть людям испытанную радость вполне способно здесь превалировать, а потому и быть проявлено, т.е. не покрыто молчанием. Христос же не запрещал вообще рассыпать жемчуг, а только лишь перед свиньями.
На Афоне существовал, как пишет архимандрит Софроний, ещё один стимул к молчанию и даже приёмам внешнего скрывания своих благодатных состояний: зависть, ревность и соперничество братий-монахов. Но здесь, слава Богу, обстановка не чревата подобными опасностями.
Вот в связи с такими предварительными рассуждениями монах и пошёл со мной на откровенность; не без риска для себя, как он отметил, а ещё добавил, что сам вкусил лишь подобранные с полу жалкие крохи от показанного ему свадебного пирога. Я же, фактически работая только ретранслятором, передаю от него ответ на ваш, господин философ, вопрос.
Да, действительно, ощущение тёплой точки в сердце – это и есть обнаружение в себе светильника, о котором говорят многие слова Христа, в том числе, притчи о мудрых и юродивых девах. Елей (с греческого это слово можно перевести и как масло, и как милость), по толкованию Серафима Саровского, есть благодать, т.е. Божественная энергия, возжигающая и питающая этот светильник. Но точка в сердце – это даже не начало конкретной духовной жизни, а только крохотное начальце (в лучшем случае – один талант), поскольку всё остальное человеческое естество при этом барахтается во тьме; по Симеону, – в бочке, наполненной всякой дрянью. Однако этого таланта бывает достаточно, чтобы понять необходимость возжигания всего нашего существа тем самым Божественным огнём, уподобляющим человека Богу. Святые отцы прибегают здесь к образу железного стержня, вставляемого в огонь, который должен раскалиться до такой степени светимости, что визуально даже не отличаться от самого огня. А дальше всё дело за человеческим желанием и интенсивностью усилий приобретения елея. Деньги, которые душа должна за него выложить, – усилия устремлённости к благодати: собственно это и сеть главная заповедь: возлюби Бога всем сердцем, всей душою, всей крепостью, т.е. всем своим существом.

Богослов. Господин философ на месте Христа сказал бы коротко и ясно: «всей своей интенциональностью».

Священник. Пусть так, но вся проблема в том, что интенциональность эта наша рассеяна по разным посторонним объектам. Монах говорил, что часто чувствовал себя купцом из евангельской притчи, обнаружившим жемчужину…, но затем ведь надо продавать ради неё всевозможные родные стекляшки…, а жалко. Так что базовый капитал не участвует в полном обороте, а только какой-то его процент. И это естественно снижает интенсивность приобретения елея. Митрополит Антоний (Блум) по этому поводу когда-то приводил в пример осьминога, ухватившего своими щупальцами всевозможные морские штучки. Но вдруг около него очень-очень близко проплывает нечто очень-очень вкусное; однако для того, чтобы этот деликатес заполучить, он должен освободить хотя бы одно из щупальцев, т. е. распрощаться с прежней своей добычей. Хочешь обрести истинное внутреннее сокровище – пожалуйста, но для этого требуется расстаться с привязанностью к внешним фальшивкам, а это ой как нелегко.

Философ. А вот я признаюсь, что у меня притча о десяти девах оставляет некоторый осадок, кстати, не только у меня; и даже в связи с этим намерен с вашего позволения не-сколько отклониться от намеченного курса нашей беседы. Христос называет юродивыми тех, кто, выйдя к своему небесному Жениху, знал, что такое светильник, что такое елей и как он горит, чувствовал, когда светильник гаснет и видел, как он горит у своих умных соседок, услышал голос «се Жених грядет…». Так неужели уж они такие круглые духовные дуры? Ведь это знание само по себе дорогого стоит. А как тогда назвать современных христиан, ни о каких светильниках в своём сердце даже и не представляющих? Получается, чин недобравших елея христовых дур, для них – просто недосягаемая высота. Ещё вдобавок умные не захотели поделиться со своими спутницами, а Жених, вместо того, чтобы устыдить этих накопительниц за жлобство, наоборот, похвалил. Где ж тут милосердие, где жертвенная забота о ближнем? Не усовестит ли их вдова, отдавшая в жертву Богу последнюю лепту и оставшаяся ни с чем?

Богослов. Позвольте высказать своё мнение по этому поводу. Притча о девах относится к ряду евангельских притч, представляющих определённые затруднения для толкования, выявляющего абсолютную благость Творца, т.е. экзегетической теодицеи. В этот ряд входят притчи об устремившихся к Богу, но отвергнутых Им: о пришедшем, в отличие от некоторых призванных, на небесный пир в плохих одеждах, о верном, но нерадивом домоправителе, который рассечён пополам и одной своей частью отправлен с неверными и даже притча о сохранившем талант (ведь многие из христиан таланты попросту расточают).
Мне когда-то надо было студентам прямо отвечать на их аналогичные недоумения, а потому пришлось над этим серьёзно задуматься. Если взять притчу о девах, то можно сказать, что дуры дурам рознь. Я предлагаю чётко различать понятия безумия и безумства, соответственно – безумного и безумца. Проявленное безумие, от которого страдает безумный невменяемо, поскольку этот изъян не по его вине. А вот безумец несёт полную ответственность за своё безумство, ибо не захотел во время, как говорят, включить данный ему ум.
Размышляя о Страшном суде, мы уже говорили, что некоторые души, проявлявшие, хоть и неосознанно, т.е. по духовному безумию, в своих поступках благодать, причисляются к овцам Христовым, спасаются. А вот те, кто осознанно вышел за Христом, но обнаружил своё безумство, знал свою цель, понимал, что надо приумножать благодатный талант, о чём только что говорилось, но не сделал того, что требуется, уже идёт по другой категории духовной оценки. Опять же из притчи: раб, знавший волю господина и не исполнивший её, будет бит больше, чем не знавший.

Философ. Но, с другой стороны, Сын Божий, к Которому они стремились, быть может, всю жизнь; Он-то почему их отогнал, ведь они же послушались умных, помчались, купили елея, прибежали к дверям, просили открыть. Ну не сообразили девки вовремя светильники заправить, поленились, допустим..., с кем не бывает? А так-то жестоко их отшить: «Истинно говорю вам, не знаю вас». Тут как-то не по-христиански получается. Страшновато, братья.
А, может ну его, этот прямой путь. Не проще ли, не безопасней ли, дабы не оказаться безумцем, оставаться просто безумным, к Жениху сознательно не выходить, ничего такого заоблачного, мистического не знать, стараться по силам делать добро людям и надеяться угодить в рай пусть по второй, по низшей категории?

Священник. Мне сдаётся, что все эти пугающие экзегетические загвоздки не так уж неразрешимы и страшны на самом деле. Ключевыми здесь являются слова Спасителя: «Я никогда не знал вас», а по другому – вы ни разу не призвали имя Божие. Об этом мы тоже на предыдущей встрече говорили. Во всех этих печальных случаях отвержения желающих идти к Богу просматривается неспособность человека реально открыться для Бога, открыть своё не душевное, а духовное сердце. И здесь заповедь очень проста: «не судите по наружности». Помните, ещё в начале первой нашей беседы господин богослов привёл фрагмент из жизнеописания отца Арсения, где он поражается своим ошибкам в оценках людей, когда, выйдя из тела, увидел реальную картину света и тьмы в сердцах окружавших его зэков.
Ещё вспомнил одно предание из какого-то, по-моему, патерика о некоем монастырском старце, славившемся многочисленными трудами разнообразной помощи приходившим к нему людям. После его смерти вся братия была уверена в святости такого подвижника и уж конечно же спасении, пока настоятелю не было открыто самим Христом, что это далеко не так, поскольку тот старец ни разу Его не успокоил.
А что касается курса на делание добра людям, о чём с пафосом вещать считают своим долгом, в том числе, и далёкие от религии организации, то мне приходит несколько категоричное в своей всеобщности, но всё же во многом справедливое высказывание Игнатия Брянчанинова: «Мирские добродетели – это только хорошо завуалированные пороки».

Философ. Нет, разумеется, я отнюдь не обольщаюсь светским пустозвонством о добре, признавая, естественно, множество исключений. Здесь, как и почти везде лисицы, да птицы своими стаями всё способны заблокировать. Ницше с Шопенгауэром ещё в XIX-м веке неплохо проехались по трафаретным добродетелям. Первый говорил о том, что «многие считают особой добродетелью говорить о необходимости добродетели, хотя в глубине души уверены только в необходимости полиции», а другой называл вежливость официально принятой фальшивой монетой.
Не отказал себе также в удовольствии выписать оценку Кьеркегором современного ему христианства. В прошлый раз я высказался о том, что нынешние христиане избавились бы от воплотившегося Спасителя гораздо раньше, чем это сделали в своё время иудеи. Но датский мыслитель имеет по этому поводу несколько другое мнение: «Отчего и когда из веры сделали инструмент упрощения жизни? Все хотят спокойствия и счастливой жизнеустойчивости. Из всех ересей и схизм нет ереси опасней и утончённей, чем игра в христианство. Если бы Христос сегодня явился в мир, то был бы, наверное, даже не убит, а высмеян. Это было бы мученичеством во времена господства рассудка. Потому что во время чувств и страстей убивают… Христианства здесь больше нет».
И всё ж будем надеяться, что и тот не успокоивший Христа старец, и все когда-то искренне стремившиеся к Богу, но из-за своих досадных ошибок отвергнутые, наконец, прошли свой загробный путь вразумления и достигли чаемого. Да и наше общественное самокопание, думаю, быть может, в приступе застольного оптимизма, должно когда-то плавно перейти в самопознание. Ведь «если долго мучиться, – что-нибудь получится» (опять, простите, в память лезут всякие шлягеры; не то что батюшке нашему – всё святотеческое, да патериковое). Вот сейчас ещё и из детской литературы пришла на ум иллюстрация: «Незнайка в солнечном городе». Там главному герою волшебник пообещал волшебную палочку, если он сделает три бескорыстных добрых дела. Незнайка из кожи вон лез, помогая коротышкам направо и налево. Безрезультатно. Потом плюнул на это, подумав, что его просто обманули. А по ходу на автомате, без всякой мысли о палочке, три раза кому-то помог по евангельской заповеди о милостыни (чтобы левая рука не знала, что делает правая) и получил вдруг желаемое.

Священник. Думаю, брат философ, Бог оценит ваш оптимизм. А если теперь плавно выруливать на нашу главную дорогу, то можно вспомнить своего рода предупреждение апостола Павла об «имеющих вид благочестия, силы же его отрекшихся». Похоже, здесь идёт речь о чём-то более тонком и глубоком, чем всеми порицаемое фарисейское лицемерие. Подразумеваются не просто не имеющие силы благочестия, т.е. духа благодати, а именно отрекшиеся от него, что можно приравнять к хуле на Святого Духа. Отречение ведь это сознательный, волевой акт, а, значит, люди знали, что такое эта сила, но не захотели её, отреклись от неё, похулили её в своём сердце как лично для них ненужную. Кстати, человек вполне может совершить этот самый тяжкий, непрощаемый грех без всяких словесных звуков, например, лёжа на диване. Вдруг почувствует он в своём сердце отголосок той самой духовной радости, почувствует сквозь бурю всевозможных помыслов некий просвет, ясно осознает пагубность множества уже сделанных дел и начинаний, к которым пропало былое рвение. Иными словами, увидит всё окружающее, в том числе и жизнь свою совсем в другом свете, в свете истины.

Философ. Нечто похожее у Достоевского в «Братьях Карамазовых» – воспоминания старца Зосимы о своём духовном прозрении в молодости накануне дуэли.

Священник. Уверен, что в той или иной степени это случается у очень многих людей. Но через какое-то время подскакивает совсем другой дух уже со своим пакетом мыслей. Как это ты всё намеченное оставишь, ты что, с ума сошёл? А что о тебе подумают и т.д., и т.п. (в том же духе)? И вот тут-то воля человека встаёт перед духовным жизненным выбором: либо восхождение к небесам, либо провал в бездну. Как старец Зосима, он может принять Дух света, Дух ЖИЗНИ, отказавшись от всевозможных амбициозных дуэлей, а может и отречься от него, сказав в сердце: не приходи ко мне больше, не хочу я твоих мыслей и побуждений, я всё для себя решил и не собираюсь от этого отступаться.
А по наружности для поддержания своего благочестивого имиджа вполне можно продолжать совершать множество добрых дел и даже в азарте их умножения, но в силе далёкой от света.

Философ. Ещё один персонаж из «Братьев…» вспоминается по такому поводу – устремившаяся на помощь к Дмитрию Карамазову Катерина Ивановна. «Да не меня она любит, – говорит тот Алёше, – а свою добродетель».

Священник. И далее о Силе – к вашему, господин философ, вопросу о том, что такое умножение радости спасения, в чём оно выражается и чем характеризуется. Это, как вы наверняка понимаете, умножение той самой Силы сердечного горения, которую можно захотеть и от которой можно отречься. Сила эта, умножаясь, распространяет огонь за пределы сердца всё дальше и дальше, углубляя ни с чем несравнимую радость о Духе Святом и молитвенную устремлённость без всякого на то волевого усилия. Умножает она всепроникающее желание стоять внутри пред Богом, исповедуясь имени Его, как под лучами согревающего и освещающего солнца, которых хочется всё больше и больше. Но, кроме того, она, Сила эта, проявляется и вовне. Божественная сила, вошедшая в человека, стремится себя отдать в своей любви к тому, кого видит, и кто способен её принять. Человеку хочется, чтобы все чувствовали в себе этот свет и были также счастливы от него, как и он. И тогда добродетель в отношении к ближнему совершается, что называется, автоматически, она органична существу человека, пребывающего в Духе, и не требует каких-то душевных нравственно-волевых напряжений. Собственно, это и есть благочестие, исходящее от Силы, как любовь к ближнему, неотъемлемая по заповеди от любви к Богу.
Кроме того, Сила ясно даёт понять, что это именно она всё делает, а её носитель находится как бы в пассивном залоге. Поэтому когда добродетель идёт через человека от Духа Божиего, то сознание отнюдь не из какого-то религиозного этикета, а исключительно от естественного восприятия факта думает и говорит, что не я, но Бог всё это доброе совершает. Таким образом, если на каком-то уровне разумом принята гордая или тщеславная мысль о своей определяющей роли в чём-то благом, то таковое благо может на поверку оказаться липовым.

Философ. О чём-то подобном говорил и Сократ в раннем диалоге Платона: «Трудно стать добродетельным, но легко быть добродетельным». Так что вывод напрашивается сам собой: если ещё замечаешь за собой добродетели и есть желание замечание это своё прямо или косвенно зафиксировать, – значит, в лучшем случае ты лишь на пути к добродетели, но ещё не в ней.

Священник. Да, но идти по этому пути всё равно необходимо в надежде, что когда-нибудь не ты, а сила Божия за тебя начнёт всё делать, оставив тебя отдыхать, «воссубботствовать Духом», как здорово выразился кто-то из отцов. У Исаака Сирина есть замечательные рассуждения по поводу действия в человеке Божественной силы и отличий духовной добродетели от душевной.
По мере умножения Силы и области огня в человеческом существе, по мере про-движения человека в благодатном пространстве всё чётче открывается горизонт, в котором просматривается открытая нам Воскресением Христовым дверь в царство Небесное. И причём открытая здесь на земле. Дверь, в которую вполне можно и нужно войти в этой временной жизни, а затем продолжить своё движение в вечности. Душа всё яснее осознаёт в себе возможность полного совершенно блаженного господства над ней Царя Небесного, Духа Истины. В предощущении этого рядом стоящего величайшего блаженства архимандрит Зосима (в схиме Захария) часто просил у Бога: «Господи, ты Сам во мне пребывай, Сам говори, Сам делай». Собственно, это несколько развёрнутое второе прошение молитвы Господней: «Да приидет царствие Твое».
Но при этом настолько же яснее видит душа в себе и уйму препятствий, страстей, привязанностей, которые крайне активно мешают ей двигаться, что не может не вызвать слёзы сокрушения. Пространство подлинного сокрушённого покаяния Феофан сравнивал с комнатой, в которую попадает луч света и в которой дотоле незаметные частицы пыли вдруг становятся видимыми. Отсюда непрестанный плач о собственных грехах многих святых, несмотря на высочайший уровень их праведности.
В ещё одной притче Спасителя просматривается разделение всех духов на три типа в отношении своего кардинального воздействия на человека. Это притча о добром пастыре и овцах. Внешний её смысл известен: Христос – истинный Пастырь в отличие от волков (всевозможных тёмных учителей и предводителей), а также наёмников – мнимых духовных вождей. Но есть у притчи и смысл внутренний. Голос пастыря Христа – Дух благодати, слово Божие в сердце человека, которое овцы слышат и стараются хранить. Третий вид духов – волки, духи тьмы, стоящие за греховными мыслями и стремлениями. Их общение с человеком приводит к расхищению, потрошению человеческой души, и овцы христовы распознают своего губителя по его духовному почерку. А вот второй, промежуточный тип, т.н. наёмники, – как бы нейтральные духи: они не животворят, но и злом не разят, не потрошат. С ними в своих помыслах имеем мы дело на каждом шагу, начиная от духов творчества, эстетического услаждения и кончая элементарными бытовыми размышлениями. Образ наёмника здесь очень удачен, поскольку, занимая внимание наших умов, они ведут их за собой как овец пастухи, совершенно безразличные к состоянию ведомого ими стада. Очень любят они помимо всевозможных воспоминаний и суетного планирования заводить наши размышления в кусты всевозможных собеседований со знакомыми людьми, доказыванием им собственной правоты и наставлением их на путь истинный.

Философ. Опять же, до запотевания пяток… У Кастанеды эти мысленные диалоги названы индульгированием, т.е. расслаблением ума, поблажкам ему. Он, кстати, тоже призывал защищаться от таких вещей, как только они будут обнаружены.

Священник. Спрашивается только, ради чего защищаться и кому после этого отдавать себя в руки? Более продвинутому наёмнику…? Наёмник, естественно, не бескорыстно работает со своими подопечными: он хоть и не потрошит овец, но незаметно их стрижёт в качестве энергетической оплаты своей деятельности. Но когда подходит волк, наёмник, как гласит притча, бежит, поскольку до овец как таковых ему нет никакого дела: его интересует только наёмническая плата за свои услуги. Это значит, что ум, пребывая в состоянии рассеяния с очередным наёмником, незаметно для себя запросто попадает в лапы к гневу, осуждению, зависти, надмению и прочим видам мысленных волков и бывает, как прописано в одном из молитвословий «звероуловлен». У аскетов «Добротолюбия» это выражено очень кратко: «За бесстрастными помыслами следуют страстные», а за страстными – страсти и их продукция в полном отсутствии благодатной защиты.

Философ. Напоминает фразу из Гейне: «За жирными коровами следуют тощие, а за тощими – отсутствие мяса».

Священник. И напротив: когда сознание следует за Пастырем и Его помощниками – ангелами света – держится в области сердечной благодатной теплоты, то при малейшем приражении возмущения, не говоря уже о похоти, зависти, высокомерии и самолюбовании, отшатывается от него как от чего-то противного, жуткого, чувствуя, какое разрушительное состояние норовит оно привнести в сердце. Богозависимая душа, для которой становится болезненно не только исчезновение в ней благодатной теплоты, но и её умаление, для которой Святой Дух стал родным и близким, на контрасте воздействий на своё сердце всё чётче ощущает и узнаёт приближение к ней и более тонких чужеродных духов. Всё яснее просматривается их почерк, их нефизический рельеф, фактура, стоящая за приносимыми ими мыслями, желаниями и душевными чувствами. Естественным образом, уже не душевной, свойственной достаточно многим людям интуицией, но именно интуицией духовной ощущает она дух, скрывающийся за общающимся с ней человеком.

Богослов. Кстати, уже не раз упоминаемый мной отец Арсений тоже настаивал на чётком разделении прозорливости от опыта и прозорливости от Духа. Когда Серафим Саровский, кажется, в тридцать девять лет, просил благословение уйти в пустыню, то на вопрос настоятеля «зачем?», ответил: «чтобы научиться распознавать добро и зло». Похоже, что имелось в виду овладение именно той самой духовной интуицией, по-видимому, в соответствии со словами апостола: «Всякий, питаемый молоком, несведущ в слове правды, потому что он младенец; твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла».

Священник. И пришёл к выводу о том, что настоящее добро может в себе иметь только тот, по его словам, «кто ходит в мирном устроении» и «как бы лжицей черпает благодать Святого Духа», вокруг которого, стяжавшего Дух мирен, «спасутся тысячи».
Говоря о спасении тысяч, очевидно Серафим Саровский имел в виду очень мощный источник мирного духа – стержень, который настолько разгорелся в огне, что сам стал светильником и нагревателем, способным зажечь и многих к нему прикасающихся, что он и делал. Его слова обращения «ваше боголюбие», разумеется, были не просто звуком с определённым смыслом, но, в первую очередь, – мощным излучением благодатной энергии, способной пробиться к человеческому боголюбию, если оно не имело перед собой мощной греховной преграды.
Монах ещё предлагал в данном случае аналогию с магнитом. Железный предмет, сродный по природе бруску магнита, попадая в его магнитное поле, постепенно намагничивается и сам становится магнитом, за счёт упорядочивания содержащихся в нём заряженных частиц – диполей, которые в обычном железе находятся подобно человеческим мыслям в хаотическом состоянии.

Философ. Получается, что, приблизившись к такому мощному источнику светомагнитной порчи, человек ясно осознаёт в себе действие Духа Божиего: благодатная перцепция становится для него апперцепцией. Тем самым для него экзистенциально открывается смысл жизни и происходит призывание имени Божиего не на словах лишь и в мыслях, а в сердце?

Священник. Да, да, так оно и есть: человек узнаёт в этот момент Бога, и Бог соответственно узнаёт человека. А это и есть основа спасения. Помните, опять же в книге Софрония о Старце Силуане говорится об одном молившемся за мир монахе, которому явился Христос и сказал, что Я помилую всякого, кто хоть раз призовёт Моё имя (собственно, что и апостол Павел с пророком Иоилем пишут). Тогда монах задаёт вопрос: а зачем же мы тут столько трудов несём ради этого? На что Христос отвечает: тех я просто помилую, а вас назову Своими друзьями.

Философ. Что ж, вот опять указание на две категории спасаемых. И до конца жизни может так и не выясниться, призвал ты в действительности хоть раз имя Божие или не призвал. А если появится уверенность, что всё-таки призвал, то, как я уже предлагал, быть может, имеет смысл на этом и успокоиться?

Священник. И тем самым благополучно зарыть свой единственный талант со всеми вытекающими последствиями, «ибо, – как сказал Раздатчик талантов, – всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».
И раз уж вы меня спросили об ощущениях от внутреннего распространения этой светящейся и горящей магнитной порчи, выбивающей сознание из внешней, для неё чужой, колеи мира сего, то могу определить одну из граней такого ощущения как своего рода недоумение, оторопь. Так вот же он, входящий во всё твоё существо поток ЖИЗНИ, свет внутренний, в противоположность которому – рассеяние во вне, тьма внешняя, расточение ЖИЗНИ. Ведь об этом и сказано Спасителем: «Кто со Мной не собирает, – тот расточает».
Затраты энергии и даже немалые на внешние благие дела, с лихвой быстро компенсируются свыше. Энергия эта может исходить даже помимо прямого волевого изъявления, как у Христа, когда по вере кровоточивой женщины из Него изошла исцелившая её сила. Но любая праздная мысль, а тем более облечённая в слово, не говоря уже о деле, есть расточительство, крупица самоубийства, а, следовательно, – грех. И число таких крупиц в каждом человеке вполне сопоставимо с количеством песчинок на морском пляже.
Увы, но именно так просматривается видеозапись нашей жизни в свете Истины: зачем сделал, зачем сказал, зачем подумал? Разве не мог эти громадные отрезки времени жить по настоящему, в настоящей радости, принимая в себя, подобно потоку солнечных лучей, поток изливающейся от Бога ЖИЗНИ? Макарий Оптинский как-то, вздохнув, очень ёмко выразился по этому поводу: «Живём мы, очертя голову».
Старец Силуан в состоянии такого недоумения и сокрушения как-то воскликнул: если бы люди хоть на миг по-настоящему познали, как их любит Бог, то все бы побросали свои дела и искали бы только той любви. Апостолы, испытав на себе её действие, побросали семьи, работу и всё прочее. Древние киевляне, приходившие полюбопытствовать, что за монах завёлся в днепровских пещерах, не могли уже из этих пещер снова выбраться в мир. За несколько минут они вдруг взяли, да и разлюбили мир, вкусив любви иной по заповеди Иоанна Богослова: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей».

Философ. Вот вам, господин богослов, и основа всякой экзегетической и неэкзегетической теодицеи, т.е. ответ на вопрос, зачем Бог попускает столько страданий людям и даже очень добрым. Только для того, чтобы всеми способами открыть человеку Самого себя. Обратить на Себя внимание, сделать Божественную перцепцию апперцепцией.

Священник. Любые временные страдания на земле – ничто в сравнении с по-следствиями незнания Бога, отрыва от Источника ЖИЗНИ, в сравнении с умиранием, энтропией человеческого существа. Промысл Божий делает всё, от него зависящее, чтобы расчертить очерченную безумством голову мира сего.

Философ. Что ж, мне остаётся только перед закруглением нашего сегодняшнего разговора вспомнить название очень популярной у нас в середине шестидесятых кинокомедии Стэнли Крамера: «Это безумный, безумный, безумный мир».

Богослов. А я бы всё-таки сказал, б е з у м с т в у ю щ и й.

КОНЕЦ
Tags: высокое богословие, жизнь церковная, книжная полка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments