pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

Конкретика (иг. Антоний). Беседа 5-я, ч. 2-я. Начальное введение в элементарные основы духоведения

(продолжение).

...Но уж на сей-то раз не будете же вы отказываться, проявляя неподобающее православному грешнику упрямство? В итоге компетентные органы соблюдения чистоты православия непременно разберутся в сути вашего неправомыслия и предложат вам пересмотреть неусмотренное в собственных мыслях и принести надлежащее очистительное покаяние. И только в этом отрадном случае медленный огонь под вами может быть заменён по милости священного Синода на быстрый, хотя и вполне материальный.

Философ. Это вы, господин богослов, вспомнили эдак «помилованного» инквизицией Клааса, отца Тиля Уленшпигеля, а заодно и ваш богословский сленг, обозначающий, насколько я понял, какие-то диаметрально противоположные, взаимоисключающие ереси. Вот где подлинный оксюморон. Но, дорогие отцы и братья, что-то мы снова улетаем в метафизику, а мне бы хотелось приземлиться и посидеть немножко в физике, да и в нашей человеческой психологии заодно.
По поводу физики и характера познания вспомнил я Макса Планка, в различных вариациях провозглашавшего: для того, чтобы увидеть невидимое, нужно как следует всматриваться в видимое. В связи с этой мудростью выдающегося немецкого физика я отчасти согласен с вашим отделением самопознания от самокопания, но со значительной оговоркой. В пух и прах раздраконивая самокопание, вы здесь, отче, на мой взгляд, изменяете своему в целом сбалансированному и импонирующему мне подходу. А давайте взглянем на это самое копание несколько с другой стороны.
Русская поговорка гласит: утро вечера мудренее. Имеется в виду также всем знакомая ситуация, когда человек мучительно ищет вечером ответы на свои вопросы и, не находя, засыпает. Просыпается утром… и вдруг обнаруживает ясный и простой ответ, который он вечером почему-то как того самого слона не приметил. Вполне допускаю, что ночью ему ангел-сострадатель послал импульс благодати, и прозрение наступило. Но вопрос вот в чём: а могло ли наступить таковое утреннее прозрение, если бы предварительно не было вечернего и даже ночного умственного мучения? Я отвечаю: в большинстве случаев – нет. О чём ты всерьёз не задумывался, то и не придёт тебе на ум. Исключения из каждого правила, естественно, бывают, что и подтверждает правило. А это значит, что вечернее как бы бесплодное самокопание утром-таки принесло свои плоды. Чем принесло? А своей интенциональностью, т.е. интенсивной, пусть мучительной и пусть временно бесплодной направленностью сознания на объект, пылким желанием найти выход из безвыходной ситуации. Вот почему, отче, я не хотел бы отделять самопознание от самокопания как первичной его фазы.

Священник. Признаю́сь…, вы несколько обескуражили меня, и я не нахожу какого-то прямого возражения вашей оценке, казалось бы, совершенно вредного для человека процесса самокопания. Возможно, я несколько погорячился и проявил неизжитую в себе категоричность: да, видимо, кому-то самокопание совершенно необходимо для выхода к самопознанию.

Богослов. А вот мне со своей стороны кажется, что здесь вы, господин философ, с батюшкой несколько поменялись местами. Вы отстаиваете для себя не только неизбежность, но и необходимость косвенного пути к самопознанию через рутину, абстрактность и кажущуюся бесплодность самокопания. А ведь на своём духовном пути вы для себя категорически отвергаете рутину и абстрактность исполнений внешних церковных правил. Батюшка же, как я понял, провозглашает возможность прямого пути к самопознанию без всякого долгого и нудного самокопания. Это как в наших обсуждаемых примерах – расколоть чурбан за неделю или за минуту в зависимости от выбранной стороны колуна, упросить о чём-то Бога чтением всей псалтири или одним молитвенным поклоном. Почему тогда настаивать на необходимости обходного косвенного, длительного пути познания себя и отрицать его в отношении к Богу, через церковные правила, да ещё и не обнаружив ничего в замен?

Философ. Ладно, ладно…, признаю, что сейчас вполне готов выслушать конкретные способы, исключающие запотевание пяток, как всё-таки нужно смотреть в себя видимого, чтобы увидеть себя невидимого, а заодно и Бога в себе. К этому, насколько я понял, и должен вести путь прямого самопознания. Так что всё-таки давайте, батюшка, раскалывайтесь.

Священник. Что ж, извольте, попробую. Снова вернёмся к нашим птичкам. Господин философ, упоминая невидимых птиц, да лисиц, точно ухватил, как мне кажется, аллегорию кратчайшей евангельской притчи. Она, как мы помним, Спасителем адресована в качестве отказа одному из желающих следовать апостольским путём. Действительно, птицы, долбящие клювами искушений, влечений ко греху, и лисицы, выдающие сознанию тьму за свет, не позволяли Сыну Человеческому преклонить главу в сердце того человека: не способен он был ощутить в себе благодатный мир и покой. Кстати, Ирода Христос назвал лисом, когда услышал, что тот хотел Его убить. Лукавый, похоже, как следует постарался внушить галилейскому монарху, что тем самым он принесёт великую службу Богу.

Философ. Но подобные старания, наверняка, не особо затрудняют лисиц в их повседневном контакте с князьями мира сего. Труднее бывает напоминать, что после очередного христоубийства, очередной кочерги для чёрта, обязательно требуется для приличия в храме поставить Богу свечку.

Священник. Однако не так уж трудно при желании обнаружить в себе как лисиц, так и птиц. Даже при самом простом всматривании в видимое мы вполне способны отличить в своём сердце веяние мирного духа от веяния духа немирного; разумеется, ели того захотим. А дальше остаётся только заострить на этом своё пристальное внимание, абстрагируясь от навеваемых мыслей, дабы конкретизировать и квалифицировать их духовных носителей. Какая бы, казалось, правильная, со всех сторон аргументируемая мысль не вошла бы в нашу голову, но если её несёт не мирный дух, а дух, будоражащий и навязчивый, – всё ложь, всё обман. И наоборот, дух мирный – он же Дух Утешитель, он же Дух Истины, очищающий от всякия скверны, приносит и соответствующие мысли. Иными словами, просто требуется внимательнее смотреть за собой, не только за логическими развёртками своих мыслей, но и за состоянием в душе, которое эти мысли сопровождают. Пришёл в сердце мир, покой – значит, пришёл к тебе Бог, насколько Ему в данный момент возможно к тебе прийти, и говорит тебе через спокойную, ясную мысль, которую надо слушать и исполнять её совет. А пришло возбуждение, агрессия, внутренняя тряска, не говоря уже об обидах, неприязнях и «ярости благородной», – какая бы там правильность мысли не ввинчивалась в голову – всё ложь, которую нужно поскорее гнать, иначе наведёт на грех. В этом случае, как господин богослов, трактовал последнее прошение молитвы Господней: «избави нас от лукаваго» – духа, обольщающего разум мнимой правотой, образом которого служит лисица.

Философ. Так уж прямо всё ложь и всё обман? Неужели, если меня взбудоражили и привели в негодование какие-то очевидные в поведении людей мерзости, которые я вижу или о которых слышу, то, получается, – не должен я верить ни глазам своим, ни ушам, а чёрное считать белым только потому, что в тот момент не тот дух ко мне подрулил и не те чувства вызвал?

Священник. Да-да, простите, опять погорячился и впал в неточность. Под ложью и обманом я подразумеваю не сам негатив, зачастую имеющий место в тех или иных фактах, а восприятие этого негатива нашим сознанием. Допустим, некто видит человека, за-болевшего некой неприглядной болезнью, и испытывает отвращение к больному. Согласитесь, такое восприятие вполне понятно, но правильным его не назовёшь. В противоположность ему – восприятие опытного и притом харизматичного врача: сострадание и стремление приложить свои усилия для помощи человеку. Затем можно предположить и множество других противопоставлений: злорадство одного духа и сокрушение от невозможности помощи духа иного. Ни там, ни там чёрное не называется белым, но белая и чёрная правда об одном и том же очень и очень друг от друга отличаются. Помнится, как одна негодующая монахиня на вопрос о том, понимает ли она, что все эти мысли злобы и осуждения внушают ей бесы, подумав, ответила: да, конечно бесы…, но ведь правду же говорят.

Философ. Понятно, понятно, о чём здесь идёт речь. Могу даже в качестве иллюстрации вашей мысли предложить двустишие Вильяма Блейка: «Прямая правда, сказанная злобно, лишь лжи отъявленной подобна».

Священник. Но в подавляющем большинстве злобное ви́дение значительно приувеличивает видимое им зло, а нередко и просто его выдумывает.

Философ. А вы, батюшка, хоть и отказываетесь давать наставления, очевидно в страхе перед грехом любонаставничества, но некая для меня от вас рекомендация всё же прозвучала. Что ж, будем считать это первым началом элементарного введения в духоведение. По сути, вы призываете начать бороться с грехом незамечания Бога, необращения внимания на Бога. Заодно предлагаете обращать внимание не только на умственную правдоподобность мыслей, но и на их воздействие на сердце и, наконец, выдвинули гипотезу о том, что Бог как Дух когда-то мне являлся.

Священник. Совершенно верно, как и множеству других людей. Ещё раз вернёмся к образу Суда, где Спаситель свидетельствует о Своём Богоявлении, казалось бы, в совершенно заурядных, бытовых ситуациях, связанных с необходимостью помощи ближнему. Приходит Дух Божий и вкладывает Свою мысль и Своё желание помочь нуждающемуся. А дальше всё зависит от человека, от его рефлексии на это действие Духа. Если в ответ на призвание Христа, подчас преодолевая всевозможные сопротивления духов, стоящих за нашим эгоизмом, человек сможет-таки сделать предложенное ему свыше и при этом не примет фальшивую оплату от духа тщеславия и самодовольства, не говоря уже о материальной корысти, то непременно получит оплату в твёрдой валюте благодати. Он обязательно почувствует импульс духовной радости, а это и означает, что в тот момент оказано милосердие, позволяющее Сыну Божиему проявить Себя в нефизическом сердце человека. Оказана таким образом человеческая милость Самому Христу. Собственно в Нагорной проповеди это ясно слышится (на славянском): «аще благотворите благотворящим вам, – кая вам благодать есть?».
Примечательно в том евангельском фрагменте, что как спасённые, оказавшиеся справа, так и оказавшиеся слева, т.е. не послушавшие голос Духа, на Божием Суде даже не зафиксировали для себя этот момент собственного общения с Богом. Но я думаю, что христианин с аналитическими способностями призван к тому, чтобы всё-таки опознавать в своей душе голос Христа.

Философ. Что ж, в такой вашей развёртке мне остаётся только поднапрячь свою память, чтобы вспомнить, когда я послушался справа явившегося ко мне Бога, а когда послушался левых мыслей. Боюсь, что баланс клонится ко второму варианту, если учесть, что дух самодовольства слева выскакивает заблаговременно, почуяв свою добычу в моём решении пойти на бескорыстную помощь.
А вообще у меня складывается такое впечатление, что наше сознание никак не может смириться, что Бог, которому оно пытается поклоняться, Сам по Себе есть Дух, а не какое-то, пусть не материальное, но всё же в каком-то заоблачном образе существующее Существо.

Богослов. Позволю себе небольшую богословскую корректировку. Сам по Себе в смысле Своего проявления для человека, но только не Сам в Себе, т.е. в своей сущности, которая ни для какого тварного существа не приступна.

Философ. Хорошо, пойдём дальше. Допустим, первое, т.е. наиэлементарнейшее начало духоведения предписывает нам отличать явного немирного духа от мирного, т.е. Божиего, наитие которого мы обязаны в себе фиксировать. Допустим также, что все мысли явно немирного духа мы должны считать ложными и в случае следования им сожалеть о своём обмане, иными словами, – каяться. Но ведь куча мыслей гораздо чаще сопровождается и не тем, и не другим духом. Головной хаос при этом не будоражит и не успокаивает. Что гласит об этом дальнейшее введение в начальные основы всё той же науки?

Священник. Гласит оно о том, что и это совершенно неестественное состояние нашего сознания. Для любителя мирного духа оно болезненно, и он стремится от него избавиться. Но большинство людей настолько привыкли к такой обыденности своей головы, а заодно и сердца, что этой болезненности, неестественности совсем или почти совсем не чувствуют, как врождённо больной, не знающий здорового состояния.
В поисках Духа исключительно мирного Серафим Саровский предлагал задавать себе, а точнее, своим мыслям, вопрос: «где я?», т.е., «о чём я сейчас думаю?». А затем, мне кажется, вполне резонно будет применить упомянутую господином философом мудрость Марка Аврелия и оценить стоимость самого себя на данный момент в соответствии со стоимостью предмета мысли. Монах развивал эту линию ещё дальше. Зарегистрировав объект своего думания, имеет смысл, – предлагал он, – задать себе ещё один вопрос: доставляет ли мне удовольствие думать о нём? В подавляющем большинстве случаев ответ последует либо отрицательный, либо резко отрицательный: удовольствия в таких думах нет ни малейшего. Мысли в данном случае занимаются не чем иным, как потрошением своего мыслителя, выкачиванием из него жизненной энергии, пусть и не-большими порциями; а потому и назвать их нужно по справедливости кровопийцами, среди которых есть не только монструозные вампиры, но и маленькие клопики, и комарики.
Далее вытекает следующий вполне закономерный вопрос: а обязан ли я думать о том, о чём думаю или, быть может, меня кто-то заставляет об этом думать, и у меня нет другого выхода, кроме как думать и мучиться, отдавая свою душевную кровь? Ответ, естественно, отрицательный. И наконец, последний вопрос, вытекающий из предыдущих ответов: а зачем тогда я думаю о том, о чём не хочу думать, если такое думанье кроме истощения разной степени мне ничего не доставляет, и не заставляет никто меня обо всём этом думать?

Философ. О…, тут, кажется, опять к месту будет вспомнить об осознанном восприятии, то бишь, об апперцепции. Монах предлагает заниматься тем, что можно называть её дифференцированием. Зафиксировали мы свои мысли о чём-то – далее берём первую производную этой апперцепции, определяя, какие внутренние чувства эта мысль у нас вызывает. Взяли, определили…, а затем берём ещё и вторую производную апперцепции, задавая вопрос о своём отношении к этим чувствам: хочу я их или не хочу. Хочу ли я своим более глубоким сознанием хотеть того, чего на данный момент хочу поверхностными чувствами?

Священник. И таким образом, приходим к существованию в нас различных сознаний – ветхого и нового человека, – как это у апостола и прописано: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю».

Философ. Так это сложнее всяких философских и математических понятий. А как бы всё попроще разрешить?

Священник. А попроще, пожалуйста…, хотя вы сами сетовали, насколько не просто не думать о том, о чём навязчиво думается. Отцы-аскеты прибегают к различным образам блокировки невесть откуда вылезающих и прилетающих мыслей. У Симеона Нового Богослова встречается образ кошки, хватающей ментальную мышь, а у Исихия Иерусалимского – образ паука, умертвляющего муху, попавшую к нему в паутину. Разумеется, что чем глубже и объёмнее входит в сознание память о блаженстве пережитого опыта умно-сердечного молчания для внешнего мира, тем активнее и эффективнее работает в голове эта домашняя защитная фауна. Опять же, почему какие-то мыши и мухи должны мешать моей настоящей животворящей радости?

Философ. Да, здесь налицо очевидный парадокс падшего закрепощённого сознания. Казалось бы, что легче: думать или не думать отягощающие думы? Ответ вроде бы очевиден, как и в ситуации с тяжёлой, неприятной работой. Но мало ли чего не хочешь и мало ли чего легче, всё равно будешь вкалывать в поте своего мысленного лица, а земля мозгов твоих попотчует тебя волчцами и терниями, поелику грешник ты, земли ты сто́ишь и в землю эту отыдешь. Вот тут-то и весь закон нашего ментального рабства.

Священник. Из которого и пытается вытащить нас Тот, Кто в Своей лёгкости и сладости открывается как Спаситель от работы вражией всех труждающихся и обременённых. У Исихия по такому поводу вот что я сыскал: «Поскольку всякий помысл входит в сердце через воображение чего-либо чувственного (чувственное же мешает умственному); то Божественный свет Божества тогда уже начинает осиявать ум, когда он упразднится от всего и сделается совершено безвидным (никакого вида и образа не представляющим). Ибо светлость она проявляется в чистом уже уме, под условием оскудения его от всяких помышлений». А иными словами, Бог начинается у нас там, где кончаются всякие мысли. Остановка мыслей, как в псалме, – начало опытного богопознания.

Философ. Так Исихию исихиево. Вот назвали бы меня родители Исихием, – и я, глядишь, подхватил бы иго благое и бремя лёгкое, а не ворочал бы тут стопудовые колоды…, занялся бы настоящим исихазмом.

Богослов. А вы напрасно ламентируете по этому поводу, господин философ; с именем для вас ещё ничего не потеряно. Обратитесь к какому-нибудь архиерею или игумену, который за некоторый ваш вклад в сокровищницу епархии или монастыря с удовольствием пострижёт вас в монахи с именем «Исихий». А заодно и именьице своё подрасточите ради царствия Божиего.

Философ. Я бы подумал над таким предложением, да вот батюшка убеждает меня, что монашество вовсе не обязательно для стяжания духа. Главное – расточить всевозможных родных и двоюродных духов, т.е., как я полагаю, обнищать духом и, став тем самым блаженным, купить себе Царство Небесное. Только не понимаю, почему в этой первой заповеди блаженства говорится только об одном духе, которым надо обнищать? А, кроме того, когда в Евангелии имеются в виду духи тьмы, они всегда называются нечистыми, злыми или бесовскими, чтобы было ясно, о ком идёт речь. Когда же просто употребляется слово «дух», то разумеется именно Дух Божий или человеческий. А здесь почему-то ублажаются нищие духом; и уж тем более это непонятно в контексте слов Спасителя: «Дух бодр, плоть же немощна».

Богослов. Вот и очень правильно не понимаете. Точный перевод этой первой заповеди с арамейского языка (евангельского текста Пешиты) гласит о людях, ощутивших непрестанную потребность в духе Божием и болезненно переживающих в себе недостаток его благодати, т.е. свою духовную нищету. Вот они-то и блаженны.

Священник. Иными словами, подразумеваются те, кто отчётливо осознал, что причина любого душевного дискомфорта, в том числе и от дискомфорта телесного, состоит только в недостатке благодати, недостатке ЖИЗНИ, те, для кого Дух Святой стал высшим сокровищем. Таковые, кстати, в самой известной молитве к Нему упоминаются в обращении: «Сокровище благих и ЖИЗНИ подателю».

Философ. Ну, в таком случае конечно же всё у вас сходится. Это те самые, подсевшие на Бога, свято-духозависимые, перепрыгнувшие точку невозврата, которые за дозу благодати готовы всех своих домашних продать и в гроб свести. А ведь ещё дозу увеличивать, представьте, само собой необходимо: привычное-то уже постепенно перестаёт цеплять. К тому же передозировка никому не грозит: откровенный рассказ странника успокаивает в том всех волнующихся в предположении пагубных последствий своего духовного сластолюбия, своей зависимости от опиума для народа.

Священник. Да-да, как раз тут всё наоборот: вот если нет острого желания получить большее, то такие больные, ещё не конченные для мира с его медициной и средствами реабилитации. Более того, кто удовольствовался тем, что имеет и не хочет чего-то более сильного, как Сам Раздатчик блаженства предупредил, у того отнимется то, что он думал иметь. Зачем ему талант, который не приумножается, а постепенно зарывается?

Философ. И опять у меня как у «совопросника века сего» всплывает века сего вопрос: вот, допустим, благодать пришла к вам, вы испытываете радость спасения, а надо на службе читать всё тот же пятидесятый псалом. Там «верни мне радость спасения…», а если её уже вернули? Получается всё тот же абсурд, что у тех сестёр в общине Серафима. Бог пришёл, а она всё продолжает Его звать: приди, приди.

Священник. Обсуждали мы с монахом и подобные казусы. Я задавал ему именно тот же самый вопрос. Он отвечал примерно следующее: за богослужением, когда мне приходится быть кроме регента ещё и чтецом, я, естественно, произношу всё, что в книгах написано: не буду же я шокировать прихожан какими-то собственными импровизациями, но про себя вполне могу подразумевать то, что реально прошу у Бога. Он также говорил, что наедине про себя часто читает пятидесятый псалом, но со значительными купюрами, а кроме того ещё много добавляет от себя, так что от него мало, чего остаётся. Ни тельцы, ни Сион, ни крови, которые там упоминаются, никак не трогают моё молитвенное сознание. Когда с благодатью дело обстоит туго, – прошу Бога как и Давид после грехопадения: «возврати мне ту самую радость, которую потерял». А вот когда благодать вернулась, – прошу: «умножь во мне эту мою самую-самую радость…».

Философ. Собственно, я и не ожидал другого ответа на подобный вопрос, а потому уже приготовил следующий, на который ответа могу и не дождаться. Отдаю себе отчёт в том, что пытаюсь засунуть голову в окно и, демонстрируя маргинальное, быть может, любопытство, подсмотреть то, на что глазеть, в общем-то, недостоин. Здесь я вполне могу оказаться в роли той свиньи, перед которой Христос запрещал метать бисер. Но в случае чего вы мне, батюшка, щёлкните по лбу: я не обижусь.
Из ваших с Феофаном Затворником слов я могу заключить, что радость спасения – это когда в сердце святится имя Божие, вызывая в нём нефизическую теплоту, ощущаемую в соответствии с сердцем физическим в верхней его части. Феофан, обращаясь к молодой аристократке и настраивая её на подлинно духовную жизнь, приоткрывает ей мистическую конкретику (Работа его, по-моему, так и называется «Что такое духовная жизнь и как на неё настроиться?»). А я хочу спросить напрямую вот о чём: что, если не секрет, скрывается за тем самым умножением, которое в радости спасения очень хочется получить у Бога?

Священник. Начнём для начала со свиньи. Думаю, что если человек допускает для себя возможность оказаться в её роли, то он явно в евангельском смысле – не свинья и жемчуг попирать не способен. Тут, примерно как в одном афоризме: умному человеку не сложно доказать, что он, т.е. умный, на самом-то деле дурак, а вот дураку этого никогда не докажешь.

Философ. Или как Сократ когда-то определил своё отличие от софистов: «Я знаю, что я ничего не знаю, а они не знают о себе даже этого».
Соглашусь и постараюсь в свинью не превращаться.

Священник. Что же до возможности и допустимости разглашать личный духовный опыт, то тут нет однозначного подхода. Об этом, помнится, мы тоже рассуждали с монахом. В писаниях восточных святых отцов трудно найти такого рода откровенности, кроме как у Симеона Нового Богослова. У них в основном аскетические наставления, к со-жалению, во многом отпугивающие современных читателей, в том числе и монахов, своей суровостью. Исполнения же их без предварительного опытного вкушения и осознания духовного смысла и цели зачастую ведут к тому, о чём я рассказывал в позапрошлый раз со слов моего знакомого. У западных святых, по-моему, больше написано о личном переживании богоявления.

Богослов. Что даёт повод нашим православным критикам, в частности, известному, а на сей день даже скандально, профессору МДА Алексею Осипову откровенно издеваться над описаниями таких переживаний. Действительно, в свидетельствах личного духовного опыта Франциска Ассизского, Терезы Авельской, Катрины Сиенской встречаются формально соблазнительные фрагменты. Но а в библейской «Песни песней» и, опять же, у Симеона разве подобного нет? В своих гимнах он использует такие интимные образы, что за столом я не дерзну их озвучивать. Я очень уважительно отношусь к Алексею Ильичу как к живому вдохновенному богослову и категорически порицаю откровенную травлю его со стороны Синода, но также категорически не согласен с ним по некоторым вопросам, в частности, в отношении к римо-католическим мистикам. Их обращения к образам, допустим, всем известной любви земной, вовсе не представляют собой достаточного условия для обвинения в ложности и прелестности их опыта. Но, в конце-то концов, и понятия онтологического Богосыновства и Богоотцовства своими матримониальными ассоциациями в своё время порождали огромный соблазн даже для христиан. Ведь если нет более адекватных образов выражения откровений, видений и состояний, то альтернатива их употреблению – только молчание.

Священник. Которое, наверняка, за редчайшими исключениями избирали для себя православные подвижники.
Ясно, что любые положительные свидетельства о личных духовных переживаниях непременно чреваты подкормкой духов гордости и тщеславия. Однако спрашивается, а какие положительные свидетельства этим не чреваты? Феофан Затворник, например, сетовал, что когда в затворе писал свой труд «Путь ко спасению», то его нестерпимо донимал демон гордыни, нашёптывающий, что никто чётче, яснее и проще него на эту тему не сказал.

Философ. Да уж, это известные вещи. Помнится у Клайва Льюиса в «Письмах Баламута» – опытного маститого беса – бесу низшего ранга по имени «Гнусик», занимающегося искушением некого религиозного англичанина, есть инструкция, как действовать, когда его подопечный встал на молитву. Надо внушать ему мысль, что он при этом в отличие от некоторых совершает особую добродетель. Если тот тебя поймает, за-фиксирует твой ход, внушай тут же – насколько твой клиент духовно опытен и зафиксировал в себе бесовское превозношение. Если опять тебя застукает уже на этой стадии, – внушай, что его духовный опыт достиг видения очень тонкого искушения гордыни. И так далее прыгай вверх по этим ступенькам. Но если вдруг он плюнет на тебя и пойдёт спать, то знай, что всё пропало.

(окончание следует...)
Tags: высокое богословие, жизнь церковная, книжная полка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment