pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Конкретика. Беседа 4-я, ч. 1-я. Джонатан Ливингстон.

(продолжение. см. предыдущие записи).

Богослов. Если вы помните, ещё в начале нашей первой встречи я вкратце коснулся вопросов о Церкви, церковности и воцерковлении, которые как-то мы разбирали со студентами на семинаре. И вот недавно на следующем семинаре я вновь вернулся к этим темам, предложив высказать свои мнения по поводу, вашего, батюшка, понимания церковности и воцерковления, т.е. как ЖИЗНИ в Божественном Духе и пути к этой ЖИЗНИ. Интересно было, как ученики таковое воспримут. Многие начали усмехаться с репликами: где ж таких церковных-то сейчас найти? Это примерно в том же ключе, что и господин философ в начале наших разговоров озвучивал. Мы-то, – говорят, – уж точно тогда вне Церкви тут сидим, и зачем нам вся эта семинария нужна? Один из ребят встал и высказался более пространно: обучение и следование правилам от нас зависит, а дать Своего Духа или нет – только от Бога. И если мы тут все в страстях, а то и в пороках сущие, так о каком ещё духе можно мечтать: хорошо бы хоть бесовский дух не захомутал под завязку. Вот об этом иногда только и удаётся по-настоящему помолиться. В итоге согласился с вашим пониманием церковности только один мой студент – тот, кто на прошлом семинаре дал определение Церкви как органического единства во Христе личностей, устремлённых к Богу Святым Духом и свободной волей. Более того, он ещё добавил, что сюда могут входить даже формально невоцерковлённые, даже не христиане, но чувствующие в сердце Дух Божий, Сына Божиего, как его чувствовал некогда пророк Давид задолго до воплощения Христа. Так что, батюшка, у вас и в семинарии есть союзники, а у нас, будем считать, на сегодня существует как формальное, так и неформальное понимание принадлежности к единой Церкви.

Философ. О, да ваш студент, видно не так далёк от царствия Божиего, подобно евангельскому молодому книжнику: тот, чувствуется, не на пустом месте, заявил Христу, что любить Бога – превыше всех всесожжений и жертв. Добавим ещё: и православных церковных канонов, и обрядов в том числе. Судя по всему, паренёк той же масти, что и представший пред нами в рассказах батюшки таинственный монах.

Богослов. Я конечно же думал над всем этим. И всё же во многом согласен с большинством моих семинаристов. Без какого-то особого призвания свыше вряд ли можно встать на прямой путь стяжания Святого Духа. Всё ж таки не одно человеческое желание тут играет роль. Представьте себе, лежит на диване эдакий вполне православный, тем не менее, как мой бурсак выразился, в страстях, а то и в пороках сущий, и вдруг возжелал познать Бога. Сомневаюсь я, что в ближайшее время сподобится он для себя какого-то богоявления.

Философ. Вот-вот, а противоположный дух со своей стороны ему такую задолженность по своим кредитам предъявит, что мало отнюдь не покажется: куда, мол, ты со своим грешным рылом суёшься, лежи-ка ты на своём диване и не рыпайся. Так что, глядишь, все порывы к духовным просветлениям быстренько испарятся.

Богослов. Нельзя же не учитывать факт, что монах тот хоть и в городских условиях проживает, однако же, как вы, отче, упоминали, сподобился не провалиться во что-то тяжкое. А вот тяжкие душевные травмы, которые многих низвергают в бездну, его, наоборот, очистили, подготовив тем самым почву для дальнейшего восхождения к свету богопознания.
Избави Бог меня, батюшка, от оценки тяжести ваших душевных, да и телесных скорбей, но, как мне сдаётся, и здесь Промысл Божий поработал с особой силой.

Священник. И всё же я не перестаю настаивать, что человек и в жутких душевных переживаниях, и в состоянии довольно глубоких провалов свободную волю не теряет, и выбор пути перед всеми, так или иначе, открыт.
Тот самый грешник на диване, всё равно, представьте, не обделён свободой выбора: призови он Бога в своих раздумьях, вспомни, допустим, благоразумного разбойника…, и ничего бы с ним дьявольский дух не сделал: отскочил бы. Чёрт, как известно, не так страшен, как его малюют. Пример разбойника есть…, есть. Да, потом могли бы настать моменты и спадов, и болезненных искуплений, но душа всё равно встала бы на путь восхождения, и никто её волевому выбору помешать не в состоянии. Вот на диване-то и можно было совершить самый главный и определяющий подвиг всей человеческой жизни.
Допустим, в момент так называемого Божиего суда, когда все мысли и движения воли высвечиваются в вечном свете, видит ясно человек и свои ошибки – отказы от правильного выбора, – а заодно и души тех, кто находился не в лучших, чем он условиях. Души те, имея в себе ничуть не больше психических сил, но, тем не менее, сделавшие свой правильный выбор и соответственно отправившись по восходящему пути, невольно становятся обличителями, лишающими подсудимого какого бы то ни было оправдания немощами и обстоятельствами, в том числе, и семейными.

Философ. Да, страшновато у вас получается. Это почти как «городской» суд Содома и Гоморры, раскаявшихся после предполагаемого в них Христова посещения, над Хоразином, Вифсаидой и Капернаумом, не воспользовавшимися явленными там силами Богочеловека. Но это лишний раз подтверждает, что скрытые, неосознанные страсти способны гораздо крепче зацепить душу, нежели открытые. Полностью согласен с уже давно и в разных вариациях высказанной мыслью, что приди сейчас к нам Спаситель, – то оказался бы по церковной протекции либо за решёткой, либо в психушке, да и то в лучшем случае. А заодно бы ещё и от церкви отлучили за ересь и богохульство. Уж три-то года наши православные ни за что не дали бы Ему ходить с учениками и проповедовать. Так что городские, да и родовые суды пред Богом вряд ли бы мы выиграли у тех, кто дал всё-таки Его Сыну дожить до тридцати трёх лет.
А насчёт семейности я вполне с вами соглашусь: это само по себе не препятствие. И Давид, и апостол Пётр холостыми, в общем-то, не были. Более того, Пётр и некоторые другие ученики, как свидетельствует Павел, вполне справлялись с апостольской миссией, путешествуя со своими жёнами и сёстрами. А самарянка, будучи баба бабой, вообще сожительствовала с каким-то очередным мужиком и вдруг у колодца взяла, да и напилась живой воды, получив от Христа Духа Святого, оказалась созревшей для небесной житницы. Вот где раздолье Достоевскому. Ведь какой роман можно было написать о добром, но униженном и оскорблённом самарянине из евангельской притчи, грешившего с евангельской опять же Самарянкой, по имени Светлана, как гласит предание, у которой всё же таилось в душе нечто светлое, но невидимое. А у колодца становится оно явным из её вопросов к встретившемуся Мессии. Казалось бы, о чём, в первую очередь, должна спросить «баба бабой», к примеру, современная христианизированная язычница у подвернувшегося ей прозорливца…? О своей дальнейшей судьбе, о судьбе своих детей или о чём-то в том же роде. А она вот взялась сразу религиозные проблемы выяснять: где поклоняться Богу, и когда придёт Мессия. Значит, не такая уж простая баба эта самарянка, раз в самой глубине у неё подобный интерес обнаружился.

Священник. Как, впрочем, и у Мотовилова: несмотря на всю страстность, сидело же в глубине сердца желание выяснить, в чём смысл христианской жизни, – вот и выяснил тот смысл во всей его конкретике. А уж дальше, как говорится, смотри сам: идти по открывшемуся пути, преодолевая свою страстность или не идти. Но опыт показывает, что если дальнейший выбор будет положительным, то все человеческие тараканы с червями постепенно издыхают под лучами пробивающегося в душу света. А нет – так нет: тогда с ними придётся воочию познакомиться уже после окончания курса земного обучения на экзаменах, под названием «мытарства».

Философ. Ну, положим, батюшка, мытарства я несколько по-другому себе представляю. У Феофана Затворника когда-то встречал рассуждения на такую тоже не очень радостную тему. Он предлагал по этому поводу не воображать каких-то чертей с рогами, кидающихся на грешную душу, выскочившую из тела. Там вступит в силу всё, что нас к себе тянуло, от чего мы не могли, или скорее, не хотели защититься в своей голове и в сердце: оно неким магнитом, как к чему-то сродному, повлечёт к себе, но уже всерьёз и надолго. Давно читал, не ручаюсь, что правильно передаю его мысль, но, в любом случае, такое представление, по-видимому, вполне закономерно.
Богослов. Совершенно закономерно. Я тоже не предполагаю необходимости для демонического духа, работавшего здесь с человеческой душой через мысли, желания и чувства, облачаться там в некий звероподобный образ. Дело, естественно, не в образе, который способны всё же принимать бесы, а в силе их воздействия на нашу душу.

Философ. Что ж, тема загробной эсхатологии нашей души достаточно увлекательна и по-своему отрезвляющая, однако же, при отсутствии достоверностей здесь, как мы видим, подключаются всякие домыслы и фантазии. Поэтому я бы хотел вернуться к тому, с чего мы сегодня, по сути, начали. Простите мне мою настырность, но вопрос о возможности конкретизации моей личной духовной жизни меня волнует значительно больше, чем абстрактные догадки о бесах.
На данный момент из наших рассуждений о духовных путях некоторых людей я могу для себя лишь чётко сформулировать вопрос, но при этом без серьёзной надежды на ответ. Вот, положим, я решил-таки приобщиться к православной духовной конкретике. В таком случае спрашивается, что для меня, не почувствовавшего особого благодатного наития, не прошедшего каких-то крутых жизненных встрясок, не слышавшего ни во сне, ни наяву отчётливого призвания, не пережившего стояния перед духовным выбором, не имеющего сильного, острого желания вкусить общения с Духом Божиим…, нужно предпринять, чтобы всё же увеличить в себе силу этого как-то ещё пока теплящегося желания? Иными словами, как реально я смог бы встать на путь стяжания Святого Духа, если в моей биографии не сыщешь испытаний на грани выживания, как у того легендарного монаха, и никто свыше не удосужился поставить мою волю, подобно вашей, отче, перед кардинальной религиозной развилкой? Опять же всё упирается в необходимость каких-то импульсов извне, т.е. из потустороннего мира, на которые ссылаетесь вы, батюшка, с вашим монахом. А без них-то как быть? Хотелось бы познакомиться с тем, кто встал на прямой путь, обходясь без особого провиденциального подхлёстывания.

Священник. По-вашему, получается, что вся причина вашего религиозного застоя или, как вы ещё раньше выразились, отстоя, в том, что вас никто в своё время не позвал. Но почему вы уверены, что таких импульсов, подхлёстываний в действительности в вашей жизни никогда не было? А не может такого быть, что вы их просто не заметили? Почему-то склоняюсь именно к этому выводу, хотя, разумеется, не осведомлён во многих деталях вашей биографии и уж тем более – подводной её части.
Скажу вдобавок, господин философ, что не считаю вас бесталанным не только в обиходном, но и в евангельском смысле. Имею в виду при этом однозначное толкование притчи о талантах Симеоном Новым Богословом. Он настаивает на том, что под талантом – мерой веса драгоценного металла – Христос подразумевал меру воздействия благодати на человека. Как видим из притчи, люди изначала получают различные меры наития Святого Духа и пользуясь ими, пуская их в оборот, призваны увеличивать познание благодати всё в большей и в большей мере. Естественно, как следует из притчи, конечный результат такого накопительства зависит от начального капитала. И всё вновь и вновь упирается в цель жизни – стяжание Святого Духа. Человеческие способности и их развитие, в том числе и практический жизненный опыт, – тоже вещь по-своему ценная, но не драгоценная.
И вот ещё один, на мой взгляд, знаковый момент вспомнил из слов Спасителя Никодиму: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа». Получается, что как минимум одну меру благодати, один талант в крещении человек обязательно должен получить, поскольку крещение и есть, собственно, рождение от воды и Духа. Если за всю жизнь благодатного приращения в сердце так и не происходит, – значит, талант зарыт. И здесь касательно вас, как и любого крещёного, но открещивающегося подобно вам от знания Духа, возможны три варианта. Либо крещение оказалось фиктивным, и Дух ниоткуда никогда не приходил и голоса Своего так и не подавал человеку, т.е. Таинства как такового над ним не совершилось, а только внешний обряд – не более. Либо вы, услышав-таки этот голос просто не зафиксировали его в своём сознании, либо, наконец, Спаситель допустил некоторую неточность, и надо было бы внести дополнение: «так бывает со всяким, рожденным от Духа», кроме господина философа.

Философ. Спасибо, батюшка, спасибо за то, что так вдохновенно меня припугнули. Сдаётся мне, что дух-обличитель вас пока не покидает, и вам необходимо достучаться до меня, т.е. до моего духа, в том же вашем духе.

Священник. Ладно, раз вы не против, не буду отнекиваться. Невольно вспомнил ещё кое-что из Писания.

Философ. А точнее, дух, наверняка, напомнил вам в заботе о моей заблудшей душе.

Священник. И так, дух напомнил наш прошлый разговор о познавших Бога эллинских язычниках, но не заметивших, не зафиксировавших это познание прославлением и благодарностью. А затем, как вы помните, вследствие того – эстетизм и все тяжкие. Это я к тому, что всё яснее начинаю осознавать: да, действительно, ключевой ко всем нашим грехам грех – незамечание Бога. Убеждаюсь, что мой знакомый монах не зря несколько раз высказывал, что необращение внимания на действие Духа Божиего, по его мнению, самый большой грех падшего человеческого рода, из которого следуют все остальные. Я раньше как-то с некоторым недоумением подобное выслушивал, поскольку свв. отцы в качестве первичного греха определяли различные страсти: от гордости до чревоугодия. Но сейчас, мне кажется, что именно от замечания Бога рождается любовь к Нему и привязанность, отвязывающая от всего порочного.

Философ. Что ж, имея какое-то касательство к философии, я прекрасно сознаю отличие понятия «не заметил» от понятия «не было». Готов признать свою близорукость, но вопроса это по существу не отменяет и не решает, а наоборот его заостряет. Как же тогда, скажите, батюшка, как же за-ме-тить? Очки для близоруких физическим зрением существуют, а вот существуют ли очки для духовной близорукости?

Священник. Ладно, поменяем теперь духов: обличителя на хвалителя. Если вспомнить диалоги Спасителя с фарисеями, считающими себя духовно зрячими, и тем самым сделавшими невозможным своё истинное прозрение, вы, господин философ, констатируя свою близорукость, находитесь в прекрасном положении. Признание собственной слепоты – совершенно необходимое условие для обращения к окулисту. А, как мы знаем, для Окулиста небесного проблемы прозрения даже слепорождённых вполне разрешимы. Так что всё дело за следующим вашим шагом.

Философ. И каким же, батюшка? Вот господин богослов ещё на первой нашей встрече деликатно меня пожурил за то, что я перестал делать свои шаги на стезе воцерковлённости, которые мною однозначно увиделись…, правильно, как отстой или в лучшем случае – бег на месте. Почти то же самое я, как уже сказал, слышал и от других моих церковных знакомых, также бегущих на месте: давай, мол, продолжай, и количество когда-нибудь да перерастёт в качество, глядишь, когда-нибудь да сдвинешься с места. А про себя при этом думал: э-э, братья…, только после вас.
По такому поводу вспоминается анекдот советского периода про обезьяну и партийного функционера. Голодная обезьяна тестируется на сообразительность. Перед ней дерево, на дереве достаточно высоко висит фрукт, ветки тонкие – не добраться. Обезьяна трясёт дерево – безрезультатно. Отбегает от дерева – находит палку и сбивает фрукт. Комиссия фиксирует время. Та же задача стоит перед функционером. Он сразу начинает трясти ствол. Это продолжается больше часа, пока одному из членов комиссии всё это не надоедает и он решается на подсказку: «Вы, может быть, подумаете, нет ли какого другого способа сорвать плод?». Функционер: «А чего тут думать? – трясти надо». Ну и я вот, представьте, в какой-то момент дорос до той анекдотической обезьяны и решил оставить дерево в покое.

Богослов. Да вы, я вижу, брат философ, отшагали от церкви не так уж далеко, как мне ранее показалось. Может статься, что вы гораздо ближе меня к прозрению, о котором тут идёт речь: чувствуете свою слепоту и чувствуете хоть какое-то стремление к прозрению. У меня, надо признаться, в этой области всё запущено намного серьёзнее. Однако даже я могу сказать, что при таком, пусть и слабеньком желании вы вполне можете найти духовную альтернативу тому, что сами обозначили как абстрактная, рутинная церковность.
В прошлый раз вы вспомнили новеллу Сэлинджера, где героиня читает «Откровенные рассказы странника…». Вот, пожалуйста, вам и путь того самого странника, овладевшего молитвой Иисусовой за считанные дни. Да, в начале ему пришлось механически, по тысячам раз в день повторять её чуть ли не до исступления, но желанный плод таким образом, таким, будем говорить, нахрапом был-таки добыт. Впрочем, возможно, вам не по нутру окажутся те самые механические произношения, и их рутинность также оттолкнёт. А почему бы в таком случае не обратиться сразу не к механическому, а к умному деланию, которое повлекло когда-то к себе батюшкиного монаха? Хоть и давно я читал этот сборник, но помню, что в предисловии к нему как раз речь идёт именно о той же самой проблеме, т.е. когда человек в поисках духовного преуспеяния бросается читать всевозможные акафисты и каноны, а толку нет. И там ему как раз и предлагается умная альтернатива – молитвенное сосредоточение сознания в сердце. По-моему, в том же сборнике фиксируется и нами тут заостряемый момент индивидуальности в духовных деланиях. Как прямая устремлённость к созерцанию, так и курс на скрупулёзное внешнее соблюдение всех традиционных церковных предписаний приводят к одному и тому же. Однако второй путь при непременном условии внутренней борьбы с закваской фарисейской всё же гораздо дольше и гораздо труднее. Могу попутно вспомнить художественные очерки митрополита Вениамина (Федченкова) под названием «Божии люди», где как раз в близкой к нам эпохе представлены различные типы православного духовного устремления в их выражении.
Надо отметить, что перед революцией, несмотря на печальное «оскудение преподобного» в монашеской среде, всё же существовали монастыри различных направлений подлинного духовного делания. Глинская пустынь – пример ярко выраженного упора на аскетизм, строгость и неуклонность устава; однако же, в ней находились старцы, получившие под конец жизни довольно яркие духовные дарования (могу в данном случае касательно этой пустыни сослаться на монографию архимандрита Иоанна (Маслова)).
Другое направление являла собой Оптина: там главное внимание – на состояние сердца и головы, т.е. отслеживание помыслов и чувств. Это действительно прямой путь. Амвросий Оптинский, любивший и сочинявший рифмованные прибаутки по этому по-воду говорил: «Кто упрям – тому на Валаам, кто суров – тому в Саров, а хочешь духовного опыта – иди в Оптину».
Впрочем, простите меня: я, наверное, вторгаюсь в недопустимую для себя область, зарядившись лишь прочитанными когда-то сведениями и имея ко всему этому без всякого собственного опыта лишь отвлечённое касательство. Тут, по-видимому, батюшке надо что-то сказать более определённое.

Священник. Вы, братья, кажется, переоцениваете мои возможности. В сан духовидца меня ещё никто не возвёл, и давать конкретные предписания, прописывать лекарства от духовного застоя и микстуры для богопознания – не в моей компетенции. Могу лишь посоветовать то, что когда-то посоветовали мне, а именно, – не отворачиваться от Бога, за-ме-чать Бога, об-ра-щать внимание на Бога, встающего перед человеком подчас в те минуты, когда человек Его совсем не ждёт и не зовёт. Иными словами, хочу только напомнить услышанное Симеоном Новым Богословом и мною в позапрошлый раз зачитанное сетование Бога на человека, убегающего от стоящего перед ним его Творца и Отца.
Кроме того, господин философ, я ведь хорошо помню ваше свидетельство на первой нашей беседе о личной встрече с Богом. Вы тогда поведали о своём преддверии ко крещению и воцерковлению, а также его первых этапах. В храме, как вы сказали, иногда чувствовали лёгкость, освобождение от головного груза, желание войти в богослужебное пространство. Надеюсь, вы не будете отрицать за этим явлением действие Божественного Духа, о котором сейчас идёт речь. Так что, думаю, нет смысла прибедняться, и убеждать нас в том, что Бог о Вас забыл и не хочет звать к Себе. Мне представляется, что всё здесь обстоит ровным счётом наоборот: не Бог о вас забыл, а вы забыли о Боге. Правда, и мы все постоянно этим занимаемся, даже пребывая в тех самых, вами когда-то обрисованных молитвенных вычитках и, действительно, превращая их в натуральное враньё. Попутно могу ещё раз подтвердить, что согласен почти со всеми вашими зарисовками абстрактности, абсурдности и карикатурности в проявлениях нашей церковности. Категорически не согласен только с безысходностью, прозвучавшей в ваших выводах, ибо видится она мною также ни чем иным, как продуктом забвения Бога.

Философ. Я, конечно же, благодарю вас, отче, за в меру деликатное напоминание мне о Боге, но со своей стороны также хочу напомнить о не раз озвученной оговорке о непретенциозности на объективность своей церковной безысходности. Более того, я готов выслушать любые пропозиции по освежению моей духовной памяти. Кое-что из ваших слов в этом направлении я уже для себя отметил. Так что буду рад дальнейшим напоминаниям, но при этом буду не рад попыткам загнать меня в ту же скорлупу, из которой я не так давно вылупился.

Священник. Что ж, поверьте, у меня у самого нет никакого желания достигать заведомо невозможного, да и память вашу напрягать я тоже не дерзаю. Вы и без меня прекрасно помните достаточно много пусть и непродолжительных, но всё же ощутимых касаний благодатного мирного духа, о признаках которого только что говорилось. То, что я называю здесь забвением Бога связано скорее не с изъянами памяти, а, опять же повторюсь, с незамечанием, или, будем говорить с нефиксацией надлежащего внимания, с неприданием должного значения этим веяниям Божественного духа, вспомнить которые способно будет немало людей, в том числе, и весьма далёких от церкви. Мне представляется, что такие простейшие наития Святого Духа можно будет сопоставить с тремя евангельскими образами, или понятиями: горчичного зерна из притчи Спасителя о Царстве Божием, камня, предназначенного во главу угла и слова Божиего.
Попробую пояснить. Уподобляя незаметный рост дерева из горчичного зерна, будем говорить, созреванию в человеческом сердце Царствия Божиего, Христос подчёркивает, что зерно это «когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле». Попутно добавлю, что Симеон Новый Богослов категорически настаивает, что именно здесь, на земле должно начаться и созревать в человеке то самое Царство. И если душа не почувствует его конкретно здесь (а взыскать его по-настоящему можно только как следует почувствовав), то там, в иной жизни ей ничего подобного не светит. Получается, что не случайно в этой притче в качестве семени, или первоосновы Царства Небесного, Христос взял именно самое малое семя на земле, т.е. можно сказать, ценность веяния благодати среди других ценностей для большинства человеческих сознаний. Даже Илье пророку Бог вынужден был когда-то показывать, что Он, Господь, не в буре, не в землетрясении, не в огненной стихии, а в веянии тихого ветра («глас хлада тонкого»).

Философ. Ну вот, если уж своему посланнику Бог вынужден втолковывать о том, что никакие чудеса ради доказательства бытия Божиего на поверку неэффективны и никакие истребления неверных, сродни подвигу Ильи при дворе Ахава, ничего хорошего на землю не приносят, то чего же ждать от наших извращённых представлений о ценностях, от нашей грешной аксиологии?

Богослов. Да, именно так: самое ценное для человечества оказывается на самых за-дворках его системы ценностей, даже для ревностных религиозных представителей.
Философ. Но, как предрекал булгаковский Воланд, боюсь, что путаница эта будет продолжаться долго.

Священник. Так что и камень, поныне отвергаемый строителями, в том числе, и наших церковных дворцов, подразумевает во главе угла то же, что и зерно горчичное, – веяние благодати призывающего нас Царства, веяние тихое и едва слышимое среди других шумов звонов и грохотов.
По-видимому, нет смысла дальше пояснять, что и слово Божие, предоставляющее не только смысл для разума, но и дух для сердца, – ещё один образ того же самого первообраза. Да и Сам небесный Сеятель прямо называет в притче Свои слова семенами.

Богослов. Что ж, можно согласиться с такой трактовкой образов, поскольку греческий оригинал, стоящий за нашим понятием «слово» – логос, подразумевает не только вербальное значение, т.е. звук, графический знак и смысл, но также и дух. Однако традиционное толкование, предлагаемое апостолом Павлом в посланиях к Римлянам и Коринфянам, связывает отвергнутый строителями камень непосредственно с Самим Христом, отвергнутым иудеями.

Священник. Мне кажется, здесь, как во многих других евангельских притчах и образах, обнаруживаются различные уровни не противоречащих друг другу пониманий и толкований, тем более что источник Божественных слов с маленькой буквы есть Слово с буквы большой. Отвергая словесное семя Сеятеля, человек отвергает и Слово как Самого Сеятеля. Поэтому христианская задача стяжания Святого Духа, как её сформулировал преподобный Серафим, сводится к задаче блаженства слышать слово Божие и хранить его. А это уже формулировка от Самого Слова – второго Лица Троицы.

Философ. А теперь, кстати, о птичках. Вот вы, батюшка, в вашем стремлении посеять в нас своим словом духовный оптимизм, озвучили соображение о том, что чуть ли не каждый грешник слышит слово Божие. В разных вариациях вы называли его веянием или наитием Духа Божия, благодати, мира, лёгкости и прочего из того же арсенала (здесь я ни в коем случае не иронизирую: так, к слову само приходит). Очень хорошо, но из евангельской притчи о сеятеле мы прекрасно помним, что многие семена падают в людей т.с. при дороге, где их тут же их склёвывают те самые птички, в изобилии когда-то гнездившиеся у непризванного желателя апостольства (уж больно запомнился мне этот евангельский образ поверившей, по сути, во Христа, но, при этом, совершенно несчастной личности). Вопрос: а неужели таких несчастных мало на белом свете? Если даже у религиозных, в т.ч. и нонешних православных, как бы желающих шествовать за Христом и формализующих в церкви эдакое своё желание, в сердце на поверку оказывается чёрный птичник, то что же говорить о далёких от всяких евангельских понятий? Они-то чего…, не при дороге, а на автобане автодвижением распластанные, могут услышать?

Священник. Нет-нет, говоря о способных услышать духовный звук слова Божиего, я, естественно, подразумевал людей, имеющих достаточной силы инстинкт нефизического самосохранения. Подразумевал тех, кто не полезет под колёса за очевидной смертью и кто не задерживается на обочине шоссе забрызганным грубыми и грубейшими нераскаянными грехами. Хотя и здесь подобает не забывать о мытарях и блудницах, идущих раньше фарисеев в Небесное царство.

Философ. Ой, батюшка, послушайте, так вот же он где, настоящий оптимизм. Христос ведь по большому счёту просто радует нас всех эдаким свидетельством, радует утешением просто дивным. Получается, в царство Божие все пойдут: кто-то раньше, кто-то позже. Да…, кому-то больше повезёт, и ему сразу простятся долги, кто-то в худшем случае будет в адской темнице горбатиться, пока не отдаст греховный долг, как сказано ещё в одной притче, «до последнего кодранта». И даже эти пресловутые фарисеи и лицемеры, столько на свою голову получившие обличений от Богочеловека, в конце концов, тоже когда-нибудь заберутся в обители света. Подумаешь, чуть попозже, чем мытари и блудницы, но пойдут-таки.

Богослов. Тут вы уже, господин философ, забираетесь в область т.н. апокатастасиса – учения Оригена и Григория Нисского о всеобщем спасении, т.е. о невозможности вечных мук. Как мы знаем, церковь в целом неодобрительно, но всё же снисходительно смотрела на эту частную богословскую точку зрения. К счастью, ересью её всё же не провозгласили, благодаря, вероятно, солидному авторитету Григория Нисского. Однако этим своим воззрением, теологуменом, он свой авторитет немножечко подмочил. В отличие от своего брата, Василия Великого, остался, простите за каламбуристость, Нисским, хотя и внёс огромный вклад в тринитарное Каппадокийское богословие.
Я же, признаться, с некоторой оговоркой вполне сочувствую апокатастасису, т.е. предполагаю возможность спасения всех человеческих душ. В третьей, неканонической книге Ездры, великого учителя Израиля, есть для того основание. А пишется там (позволю себе зачитать вам фрагмент диалога Ездры с архангелом Иеремиилом) следующее: «Спроси беременную женщину, – обращается к Ездре Иеремиил, – могут ли, по исполнении девятимесячного срока, ложесна ее удержать в себе плод? Я (т.е. Ездра) сказал: не могут. Тогда он сказал мне: подобны ложеснам и обиталища душ в преисподней. Как рождающая спешит родить, чтобы освободиться от болезней рождения, так и эти спешат отдать вверенное им».
Тем не менее, спешу добавить оговорку. Из воспоминаний тех, кто, как и ваш знакомый монах, побывал на экскурсии в преисподней, можно заключить, что субъективное восприятие времени там значительно отличается от земного. В «Троицких листках» когда-то читал об одном болящем старике, которому в ответ на его ропот ангел предложил вместо оставшихся здесь трёх лет страданий провести три часа в аду. Тот незамедлительно согласился, но ровно через час душа вернулась назад в своё тело. Оказалось, что всего один час, как бы сказал господин философ, экзистенциально там прошёл для страдальца как вечность. Естественно, что досиживать остаток своего срока искупления душа пожелала на земле. Так что вот вам и вечные муки, от которых избави Бог.
(продолжение следует...)
Tags: высокое богословие, книжная полка, размышления
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments