pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Конкретика. Беседа 3, ч. 2-я. Черная и белая кость.

...Вот я, например, – яркий представитель чёрной кости христиан, второго сорта, поскольку тоже кое-чем не вышел для белой, куда удалось вытащить, батюшка, вашего знакомого кандидата в академические богословы. Признаю это и смиряюсь. Смиряюсь не потому, что несколько выпил, а потому, что чувствую расстояние, которое прошёл по мелкой тёпленькой речке (хороший, надо вам сказать, образ), слишком отделяющее меня от вертикального разворота.

Философ. И всё-таки, батюшка, у вас действительно на сегодня улеглись все сомнения относительно пути этого монаха и своей причастности этому пути или скорее даже следования по нему? Быть может, просто он, как сейчас молодёжь выражается, ездит по ушам, а вас пытается заарканить не только в белую кость, но и в чёрную мантию? Ведь живёт этот человек в общем-то в миру, а не в монастыре, никакого старца-учителя или, как сказали бы восточные мистики, никакой непосредственной инициации у него не было. Аскетическим воздержанием, как я понял из некоторых ваших описаний, он тоже отнюдь не блещет. Что же касается потока молитв и даже чудотворчества, так это и Гришка Распутин когда-то неплохо демонстрировал.

Священник. Нет, уже давно никаких сомнений нет. А раньше, разумеется, были и в немалом количестве. Однако самыми вескими доказательствами правильности стали для меня больше не его слова, а дух, который я за ним чувствовал и чем дальше, тем яснее. В начале, когда я ещё не ставил перед собой вопрос о каких-то духах, меня привлекало в его дом, как я уже говорил, какое-то внутренне спокойствие, лёгкость. Я чувствовал, что у меня становится больше психических сил после разговора с ним. Хотя выходил от него, и сомнения начинали штурмовать напропалую по всем направлениям, которые вы, господин философ, только что обозначили. Да и писания Брянчанинова не раз открывал, где он пишет о признаках прелести. Однако там же нашёл, что поскольку в то время были (а в наше и подавно) подлинные аскетические наставники в большом дефиците, то учиться духовному продвижению можно и нужно по книгам.
Никаких даже намёков о моём переходе в чёрное духовенство у нас никогда не было, да, мне кажется, и в принципе быть не могло, хотя нередко разговаривали мы с ним на разные, в том числе и далёкие от религии темы. Кстати, я как-то осторожно спросил его по поводу его интересов к каким-то мирским вещам, в частности, политике: не мешает ли это всё его монашескому внутреннему сосредоточению? Подспудно, естественно, подразумевалось моё любопытство: а как, мол, у тебя, голубчик, обстоят дела с личным аскетизмом? И здесь он тоже оказался на удивление откровенным. В начале относительно политики, а также философии и богословия, которыми продолжал заниматься и писать на эти темы, он прочитал мне выдержку из «Диалектических и философских глав» Иоанна Дамаскина: «Философия есть любовь к мудрости; Бог же есть истинная мудрость. Таким образом, любовь к Богу есть истинная философия. Философия разделяется на теоретическую и практическую. Теоретическая, в свою очередь, разделяется на богословие, физиологию (то, что сейчас в широком смысле можно назвать природологией, включающей все естественные науки) и математику, а практическая – на этику, экономику и политику».
Далее монах рассказал мне некоторые подробности своих ранних аскетических эксцессов, свойственных ревности довольно многих, встающих на этот путь. Не обинуясь, передаю то, что мне разрешено передать, а заодно воспроизвести стиль изложения и лексику автора.
Вслед за некоторыми знакомыми ему иноками он устанавливал, как сам выразился, и затем побивал личные религиозно-спортивные рекорды и в количестве молитвенного правила, и земных поклонов, и в списке запрещённых для себя продуктов питания, и в длительности голодовки на первой неделе Великого поста. Но, по милости Божией, рекордсменом не стал: достижения в этих видах «православного спорта» не выходили за уровень среднего рейтинга, так что медали с небес всё равно не светили. Правда, планка тщеславия задиралась подчас и выше небес, а умное делание при этом пресмыкалось где-то около подножия аналоя.
К своему финишу спортивно-аскетические истязания подошли благодаря однажды прочитанным словам преподобного аввы Сисоя о том, что «подвиги новоначальных подобны газам молодого осла». Присовокупились тут и наставления Игнатия Брянчанинова «дай телу по силам его, а всё внимание обрати в своё сердце», и мудрость старца Силуана, предлагающая кушать столько, чтобы после еды хотелось молиться, а заодно и откровение митроп. Антония (Блума), который как-то после чтения многочасового молитвенного правила однажды поймал себя на невольном вздохе «ну вот теперь можно и помолиться».
Тем не менее, одна крайность, как это и бывает нередко, сменилась крайностью противоположной. Монах постепенно стал вкушать дотоле невкушаемое: рыбу, вино и телевизор. По особой Своей милости Господь не попустил ему расширение этой крайности до мяса, курева и женщин. Не попустил Он и провал в младостарчество, чьё особое сладострастие распахивает объятия для всякого ревностного подвижника. Потешился инок и компьютерными бирюльками, в том числе и стрелялками, но надолго они его не зацепили. И всё же Промыслителю пришлось встряхнуть Своего обленившегося сына, поддать хорошенько хворостинкой Своей овце, задержавшейся в чертополохе.
С определённого момента начало резко возрастать потребление алкоголя. Стимулом тому послужила обстановка на клиросе, инспирированная нескрываемой грубой неприязнью нового настоятеля собора к регенту хора. На службу приходилось ходить как на каторгу, но менять место работы, храм, которому отдан не один десяток лет, представлялось ещё большим кошмаром. Запои были не явными, но, как обозначил их монах, имплицитными. Зелье потреблялось круглосуточно и в больших количествах, но не до потери жизненной адекватности и работоспособности. Умное делание шло в ту пору на затыкание полупустых бутылок. И продолжалось это до тех пор, пока на первой неделе Великого поста иноку не была устроена экскурсия во ад.
Он говорил, что и раньше случались подобные погружения, но они носили исключительно визуальный характер, т.е. только взору открывались посмертные страдания человеческой души. Тогда же в отличие от предыдущих посещений преисподней состоялась уже, как, наверняка, сказал бы господин философ, экскурсия экзистенциальная. Душа инока несколько секунд переживала, то, что ощущают обитатели ада. Человеческие существа размером средним между клопом и тараканом и обликом, в лучшую сторону не отличающимся от этой фауны, брели широченной спрессованной колонной по извилистой дороге, нисходящей в бездонную тьму в долине смерти. Невыразимая тоска и неописуемая безнадёжность вкупе с жутчайшей досадой на всю прожитую в грехах жизнь, вставшую кошмарнее любого кома поперёк горла. Любой остров ГУЛАГа мог бы показаться заветным недосягаемым раем, а комната, наполненная по горло червями, – вполне уютным, комфортабельным обиталищем для жизни лет в сто (вспомним, что Серафим Саровский упоминал про такую комнату, где люди с радостью согласились бы прожить, если бы только знали, что их ждёт в раю и что в аду). У одного из изгибов дороги на обо-чине стоял старичок и вытаскивал некоторые души из колонны.
Тонкий сон, таким образом, кончился, в результате чего рельефно и непреложно, можно сказать, уяснились три известных из Писания и молитвословий представления. Во-первых, что значит умереть во грехах своих. Во-вторых, что встречающееся в молитвах покаянное свидетельство о количестве собственных грехов более числа песка морского – вовсе не литературная гипербола, а вполне конкретный масштаб измерения вполне конкретного материала, в который погружается после физической смерти существо грешника. И наконец, в-третьих, – евангельское предупреждение о том, что за каждое праздное слово даёт человек ответ на Божием суде с дополнением: и за обдумываемый праздный помысел – тоже.
При этом заповедь старца Силуана «держи ум во аде и не отчаивайся» можно было не соблюдать целую неделю, поскольку он там и так держался почти безвыходно. В общем, встряска подействовала, и умное делание было вынуто из бутылки. А вскоре и свирепого настоятеля убрали из храма, умиротворив тем самым обстановку на клиросе.

Философ. Ох, батюшка, какие вы страсти рассказываете. Всё-таки что ни говори, а монахи любят не мытьём, так катаньем попугать нас, не-монахов, нашим загробным эпилогом. А кстати, в каком контексте, если не секрет, всё это рассказывалось? Просто для устрашения или ещё ради чего-то? Я, признаться, не могу воспринимать подобные вещи с раскрытым ртом.

Богослов. Во всяком случае, прекрасно то, что монах этот осознал закономерность своего подвижнического дефолта, обвала всех морально-волевых искусственных подпорок, которые заведомо были обречены на обвал. Алексей Осипов в своих академических лекциях не раз убеждает студентов, что все эти подвижнические надрывы нужны только, чтобы привести к опытному осознанию своей немощи и соответственному смирению. В общем, аскетические молочные зубы, как им и положено на выходе из духовного младенчества, благополучно выпали. Впрочем, иногда их выпадение может задерживаться той или иной степенью младостарчества, закваской фарисейской, консервирующей и затягивающей религиозное детство на разной его стадии на годы, а то и на десятилетия. Но, к счастью, здесь этого, судя по всему, не произошло.

Философ. Вот-вот, именно младостарчество я и имел в виду, когда спросил о смысле монашеских откровений о загробном мире. Повествования о своих устрашающих видениях довольно характерны для младо- и лжестарцев. Навести трепету на слушателя и затем добиться от него полной покорности собственной воле: собственно, здесь узловой элемент модели всех тоталитарных сект, в том числе и в православном прикиде. Владыка Антоний (Блум) когда-то довольно чётко заострил вопрос о современном православном младостарчестве, процветающем сплошь и рядом. Помню, один архимандрит, сам прошедший искушение этим лютым занятием, рассказывал мне, что оно подобно лисе из сказки о колобке. От бабушки и от дедушки всех низменных страстей ушёл колобок, а тут лисичка на пути: похвалила колобка и скушала с потрохами. Батюшка говорил, что знал двух игуменов, умерших в сравнительно молодые годы именно от своего жуткого недуга младостарчества. Так что хворь-то эта смертельна, если вовремя её не лечить.

Священник. Я уже говорил, что сталкивался с духом эсхатологического устрашения через некоторых монастырских монахов. Тут же этого не было и в помине. Одним из мотивов столь откровенных повествований было, как мне кажется, желание дистанцироваться от какого бы то ни было представления о нём как о супермене или кандидате в православные святцы. Если вы помните, в своих гимнах Симеон Новый Богослов очень откровенно пишет о собственных провалах и их последствии: «печаль смертная и туга сердечная», а, по сути, богооставленность. Не раз он подчёркивает, что это говорится не ради религиозного этикета, положенного смиренниченья, а для того, чтобы сбить стереотип человеческого сознания о том, что лишь некие изначала избранные достигают познания в себе пребывающего живого Бога. Если есть острое желание и соответствующее ему прошение, т.е. подлинная молитва, то Господь всё, что надо очистит в человеке и всё, что надо ему откроет: мало не покажется. Так что проблема только в этом, т.е. в нашем желании и в нашей решимости, о чём, кстати, и Серафим Саровский утверждал, отвечая на вопрос, почему мало святых.
Постепенно, как говорил о себе монах, до него стала доходить простая истина о том, что в духовной жизни настоящий рост происходит как и в развитии детского менталитета, а именно: путём незаметного вытеснения детских желаний более взрослыми. Ребёнок даже не замечает, как теряет интерес к тем или иным игрушкам за счёт всё большего интереса к вещам всё более серьёзным. Несомненно, некоторое принуждение и ограничение себя совершенно необходимо, иначе последует то, что приоткрылось тогда в тонком сне. Но подлинный внутренний сдвиг совершается постепенно посредством всё большей и большей радости от пребывания в сердце духа Утешителя – радости, затмевающей собой радости земные низшего порядка и обесценивающей их. «Он, – опять же по Симеону, – наслаждение и радость, кротость и мир, милосердие неисчетное, бездна благоутробия… Являясь на краткое время и скрываясь, он одну за одной изгоняет страсти из сердца. Ибо человек не может победить страсти, если он не придёт на помощь». Получается, что коренной аскетизм в отличие от молочного со всевозможными своими воздержаниями рождается только как средство получения, а затем удержания благодати, поскольку, когда она есть, – по большому счёту хорошо, а когда нет, – плохо по тому же счёту.

Богослов. На самом деле, вся эта мудрость прекрасно следует из предупреждений апостола Павла: «Всё мне можно, но не всё полезно. Всё мне можно, но ничто не должно обладать мною. – А заодно ещё, – Если вы со Христом умерли для стихий мира, то для чего вы, как живущие в мире, держитесь постановлений: "не прикасайся", "не вкушай", "не дотрагивайся"... Это имеет только вид мудрости в самовольном служении, смиренномудрии и изнурении тела, в некотором небрежении о насыщении плоти».

Священник. Да, а что же касается серьёзности каждого греховного импульса, то её вполне можно осознать без всяких тонких снов, видений и откровений и также помимо религиозных нравственно-юридических представлений. Достаточно повнимательнее рассмотреть свои мысли и действия в их энергетическом выражении. Однако это целая тема: думается, если она заинтересует, вернёмся к ней как-нибудь.

Богослов. В таком случае я не понимаю, почему бы через год после неудачи монаху вновь не приступить к началу семинарского образования, которое могло бы спокойно сочетаться с его упражнениями на внутреннем сосредоточении? Ведь этап аскетической ревности не по разуму уже к этому времени был благополучно пройден.

Священник. Я задавал ему подобный вопрос. Он ответил, что за этот год всё яснее осознавал, насколько далеко от главного могло бы увести его богословское делание на академической стезе. Публикации, выступления, полемика с сопутствующими им отнюдь не религиозной ревностью, завистью и соперничеством способны были заполонить всё его сознание, вытесняя оттуда внутреннюю устремлённость гораздо эффективнее, нежели какие-то даже явные немощи. И хотя теоретическое богословие – формально не грех, но в данном случае Промысл чётко ограничил его лишь келейным употреблением. Иначе в силу индивидуальных, азартных, можно сказать, особенностей не монах обладал бы богословствованием, а богословствование обладало бы монахом. Он сказал, что особо сосредоточенно молится за преподавателя, ставшего на провальном экзамене спасительным орудием Промысла.

Философ. А вы знаете, вот я сейчас вдруг начал думать о том, есть ли в художественной литературе образ, соответствующий вашему знакомому. И представьте, вспомнил одного персонажа, как ни странно, женского пола, да ещё не в русском, а в американском произведении. Девушка Фрэнни, героиня рассказа Сэлинджера «Фрэнни и Зу». Насколько я помню, она приходит в ресторан, приглашённая своим старым приятелем по имени Зу – когда-то сокурсником филфака Йельского университета. Зу с упоением рассказывает ей о своих успехах на поприще литературных публикаций, уплетая при этом устриц и ещё какие-то деликатесы; с кем и о чём он полемизировал и кого заткнул за пояс своими способностями. Затем спрашивает у Фрэнни о её успехах. Та, заказав себе один сэндвич, говорит, что, изучая русскую литературу, наткнулась на книгу неизвестного автора «Откровенные рассказы странника о молитве Иисусовой». С тех пор с ней не расстаётся, читает каждый день. Затем она пытается объяснить Зу, кто такой в русском православии старец. Зу толком ничего понять не может, выдвигая свои различные забавные осмысления русского слова «старэц». Но ещё в большое недоумение он приходит, когда Фрэнни начинает признаваться ему в своих проблемах на работе. Оказывается, её больше всего мучает одолевающий подчас сердце и ум дух соперничества. Зу обескуражен и предлагает девушке обратиться к психоаналитику. В общем, беседа идёт на разных языках, а в итоге Фрэнни, так и не доев свой сэндвич, удаляется в туалет, садится, раскрывает книгу и углубляется в «Откровенные рассказы…». Не правда ли, похожий тип вывел Сэлинджер? И сам под конец жизни ушёл в полный затвор: небось тоже почуял, что такое сердечная молитва.

Священник. Ну вот, господа, что и требовалось доказать. Уж если даже девушка, уж если даже в Америке… Монах много раз говорил и настаивал, что этот путь доступен всем, независимо от пола, национальности, социальной принадлежности и прочих факторов человеческих различий. Действительно, ведь Спаситель, кажется, призывает всех без исключения: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Поэтому ещё раз можно повторить, что всё дело только в нашем желании и нашей решимости.

Философ. Интересно, а много ли женщин вот так уподобляются евангельской Марии? И вообще есть ли нехудожественные персонажи женщин-исихасток?

Богослов. Думаю, очень мало, но есть. В жизнеописании настоятельницы женского монастыря, игумении Арсении встречается невымышленная исихастка, духовная наставница Арсении, схимонахиня Ардалиона. Она, как там пишется, преподала будущей игуменье кое-какие способы сосредоточения в сердце, в общем, непосредственно её инициировала. Феофан Затворник в «Письмах к духовной дочери» обучает юную аристократку, живущую в миру, также приёмам умного делания. Он объясняет ей, как обнаружить в районе верхней части физического сердца место молитвенного внимания, центрируемого на себе постепенно появляющимся ощущением нефизической теплоты.

Священник. Той самой, которую, по-видимому, в несравненно большей степени, уже как горящий огонь, почувствовали в своём сердце на пути в Еммаус Лука и Клеопа. Примечательна их досада впоследствии о том, что не по одеждам, не по внешнему облику, а именно по этому горению сердца они сразу не распознали, что перед ними воскресший Богочеловек. Отсюда ясно следует, что и апостолы, и многие слушающие слова Спасителя ощущали в себе тот же самый Божественный огонь Божественного света, Божественной энергии. Похоже, что многие женщины умом не бельмеса не понимали в смысле (который и апостолы-то еле-еле и то не всегда уясняли) слов Христа, но при этом слышали их сердцем и тянулись к их благодатной сладости подобно Марии у Его ног.

Богослов. Ещё вспомнил, что в «Дивеевской летописи» Серафима Чичагова повествуется о
блаженной Пелагее, которая будучи ещё совсем молоденькой и собираясь замуж, зашла к Серафиму Саровскому. А после двух с половиной часов беседы со старцем вышла невестой совсем другого жениха. Стала юродствовать, так что ни о каком намечаемом муже и речи не могло быть. Судя по всему, преподобный не только рассказывал ей о каких-то приёмах внутреннего углубления, но и показал ей в какой-то мере то, что когда-то сподобился узреть Мотовилов. Во всяком случае, после этого она ходила, опустив глаза, дабы не потерять сосредоточения, а впоследствии как-то выкрикнула соблазнительную двусмысленность: «Меня Серафим испортил».

Священник. Кстати, и другим молодым сёстрам в своей общине (никто из них не был в монашеском постриге, но почти всё время они проводили в труде) весьма образно и доходчиво показал, что такое бестолковые вычитки молитвословий без внимания к состоянию сердца и расстоянию его от Бога. Положим, ты, – говорил старец, – зовёшь меня: «приди, приди ко мне, Серафим». Я прихожу и говорю: «вот я пришёл». А ты опять зовёшь: «приди, приди, Серафим». Я ещё раз говорю: «я же пришёл, что ты от меня хочешь?». И снова ты: «приди, приди, Серафим». Ну, я подумаю, что ты с ума спятила, и уйду.

Философ. Значит, надо понимать, батюшка, вас этот больной монах тоже изрядно подпортил и, следуя дальше фривольной терминологии юродивой Пелагеи, вы, будучи зараженным и заразным, эту заразу для мира сего несёте в мир в стремлении заразить ей как можно больше честного народу, перекрашивая чёрные кости в белый цвет. Вы как профессиональный наркоман вместе с вашим монахом стремитесь всех окружающих подсадить на иглу благодати, довести людей до благодатнозависимости, до свято-духозависимости, в общем, подсадить на Бога. А вот интересно, вылечиться от такой порчи возможно ли?

Священник. Вот-вот насчёт зависимости – это вы в точку. Вообще-то люди изначала Творцом планировались богозависимыми, и такого рода свято-духозависимость вкоренена в каждое человеческое существо, как впрочем, и в ангельское. Однако грехопадение извратило направленность этой зависимости, вывернуло её наизнанку. И средоточие, фокус человеческого вожделения к благу в качестве непременного положительного стимула жизни упёрся в какой-нибудь посторонний, посюсторонний объект, будь то деньги, власть, секс, алкоголь, наркотики и прочее, в том числе, к сожалению, и творчество само по себе: «где будет сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Так что либо животворящая зависимость от духа благодатного, либо мертвящая – от безблагодатного.
А по поводу заразности духа благодати, духа внутреннего мира Серафим тоже предупреждал: «стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи», т.е. в какой-то мере им заразятся, почувствовав его жизнетворное воздействие. Сам он, бывало, обратится к кому-то, «ваше боголюбие», а тем самым вытащит это боголюбие невесть из каких недр в человеке на свет Божий, а тут вирус духа мирного как раз и цепляет его. И если бы стадия моего заболевания этой зависимостью оказалась более запущенной, то наверняка уже заразил бы, испортил бы вас без всякой болтовни. Уверен, что нет у вас против такой зависимости серьёзного иммунитета как, например, у евангельских фарисеев: ох, стойкий когда-то оказался народ.
Что же касается возможности излечения, то, я думаю, что какая-то стадия представляет собой уже экзистенциальную точку невозврата и никакими искушениями, никакими соблазнами мира сего практически не лечится. Человек чувствует в себе непередаваемое блаженство того самого огня, низведённого в мир Спасителем, привыкает к этому состоянию, и если оно, т.е. он, огонь, почему-либо покидает сердце, душа тут же кидается искать потерянное, поскольку ей становится плохо, начинаются ломки. И как наркоман она готова на любые средства, чтобы его вернуть. Наркозависимые, как известно, в таком состоянии ради новой дозы могут красть и продавать всё, что подвернётся под руку вплоть до отца и матери. Так же и благодатно зависимые идут на различные приёмы, называемые аскетическими подвигами (уже коренными, конкретными подвигами в отличие от абстрактных, молочных) ради свидания с Тем, кто утолит жгучую жажду любви. Разумеется, что помимо образа наркомана есть образы гораздо более благочестивые: упоминавшийся в позапрошлой нашей беседе псаломский олень, рвущийся к воде, или Суламита из «Песни песней» в поисках своего возлюбленного. И наконец, образ купца из евангельской притчи о царстве Божием: нашёл, а точнее, постепенно обнаружил в своём сердце не сравнимую ни с чем жемчужину – и начинает распродажу всех имеющихся у себя сокровищ ради её покупки. Иными словами, постепенно начинает избавляться от влечений более мелкого и низшего порядка, мешающих пребывать в свете нового сокровища.
Софроний (Сахаров) утверждает, что Серафим Саровский в какой-то момент потерял ту меру благодати, которую сподобился вкусить, – вот и простоял на камне тысячу дней и ночей ради того, чтобы её вернуть. Так что в этом случае вся дьявольская медицина уже оказывается бессильна: болезнь неизлечима. Симеон Новый Богослов чётко различает на пути к Богу две антропологических позиции: когда сознание может не грешить и когда оно уже не может грешить.

Философ. Отлично, отче, что вы вспомнили про купца, а точнее про идеальный его образ, евангельский образ, которого, по-моему, на сей день в нашей человеческой природе, не знаю, где и в каком бизнесе встретишь. Обнаружить-то эту драгоценность, допустим, можно, а вот поди-ка ты начни продавать все свои стекляшки ради неё. Ой, как стекляшки возопиют: так жалко их станет, что и про жемчужину забудешь. А что далеко ходить: есть евангельский пример без всяких притч. Подошёл к Спасителю богатый юноша, эдакий купчик, захотелось которому жизни вечной. Сказали: «соблюди заповеди», – так и надо было сразу ноги в руки и бежать продолжать их соблюдать, а он таки не унимался. «Чего ещё не достаёт мне?». Затем в результате такой неуёмности (у Марка, кажется, деталь зафиксирована), «Иисус, взглянув на него, полюбил его…». Вот она, жемчужина-то. Ведь Христос, надо полагать, и так всех любил. А тут, наверняка, паренёк почувствовал в своём сердце, что это такое, открылась в нём та самая жемчужина любви…, и что дальше? А дальше добро надо было раздавать, чтобы идти за Жемчужиной, а добра, как оказалось, жалко, вот и отошёл опечаленным. Так не лучше ли ему было не продолжать этот печальный диалог, а уйти по добру, по здорову в неведении о жемчужине? Не знает моё сердце про такую жемчужину, и спросу с меня нету за что сохраняю свои родные побрякушки.
Ещё, простите, батюшка, вот вы затронули творчество, я могу сюда же добавить искусство, пожалуй, даже эстетику в целом, в том числе исходящую от живой природы, и, наконец, настоящую земную любовь, которую, как я понял, вы к своей матушке и детям отнюдь не расточили. А если у человека зависимость от чего-либо из этого?

Священник. Безусловно, зависимость от всего вами перечисленного может стать в какой-то мере животворящей, если предмет этой зависимости одухотворён свыше. И чем больше он одухотворён, чем больше вектор устремлённости содержит в себе, можно сказать, вертикальную, к Богу направленную составляющую, тем больше жизни приносит он устремлённому. Однако касательно творчества я не случайно добавил «само по себе», имея в виду его отрыв от Божественного света, замыкание на самом себе. Подобно тому самозамкнут и эстетизм или, как его ещё называют, аполлоническое начало, предполагающее самодовлеющую устремлённость к земной красоте, о котором писал когда-то в своём эссе Честертон как о причине гибели эллинской цивилизации. Собственно, то же самое звучит и у апостола Павла, когда он говорит, что «язычники, познав Бога, не прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце».
Разумеется, что здесь опять же поднимается особая тема определения одухотворённости искусства, эстетики, земной любви и многого другого, включая бытовые человеческие добродетели. Но то, о чём я тут пытаюсь не совсем внятно что-то высказать, связано с понятием прямого пути, прямой вертикали, собственно, цели христианской жизни.

Богослов. Приблизительно, насколько хватает, конечно, горизонта моего мысленного обзора, я могу себе представить бытовой антураж, сопутствующий устремлённости вашего, как я понял, учителя-монаха, а заодно и духовной дочери Феофана Затворника, Пелагеи Дивеевской и даже вымышленной Сэлинджером Фрэнни. Но вот мы с вами, отче, люди-то женатые, и никуда от семьи сбегать не собираемся. И тут у меня затруднение в состыковке устремлённости умного делания с банальной семейностью, а вместе с тем и естественное любопытство: как же всё-таки ваша матушка взирает на всё ваше духовное обновление? А, быть может, и сама к нему подключается?

Священник. Во-первых, сразу скажу насчёт учительства. Помнится, я как-то спросил монаха об этом по отношению ко мне с его стороны. В ответ он многозначительно улыбнулся и не менее многозначительно поднял ладонь вверх со словами: «Разве в Евангелии не написано, Кто у нас Учитель?». На том вопрос и закрыли.
А матушка пока нет, напрямую не подключается. Однако помех от неё я ни разу не встретил: все они, увы, исходят только от меня. Да и удивительно было бы в данном случае сетовать на кого-то или на что-то. Нагорная проповедь даёт абсолютную гарантию: взыщите прежде Царствия Божиего, а всё необходимое для жизни (передаю заповедь своими словами) приложится вам. Матушка вполне благосклонно воспринимает мою потребность в ежедневном уединении, да и мира в семье стало намного больше, напряжённостей, непониманий значительно поубавилось. Депрессии мои, когда-то больше всего её добивавшие, вообще сошли на нет: на что же, спрашивается, роптать? У неё есть свои точки приложения – в основном, внуки, так же и хозяйственные попечения, шитьё, вязание, вышивание. Нередко вместе с ней обсуждаем какие-то общие темы из разных областей жизни, так что всё здесь почти в порядке; советы иногда даёт мне вполне достойные даже касательно пастырских проблем. Но говорит, что к прямому выходу на углублённую молитву пока не готова. Я, естественно, эти вещи форсировать не собираюсь.
Попутно вспомнил из византийской истории, как у одного из императоров – Палеологов, кажется, Андроника (господин богослов, наверняка, точно помнит) завёлся советник-исихаст. Так он на заседаниях совета настолько погружался в молитву, что не слышал даже обращения к себе императора. И когда другие председатели начинали негодовать на такую неадекватность, сам Андроник успокаивал их, шёпотом говоря, что этот человек занят гораздо более важным делом и просил не отвлекать его и даже говорить потише, чтобы не мешать молиться. Это к тому, что никогда Господь не попустит никаких помех умному деланию искателя Его Царства. Любые оправдания отказа от такого искания, якобы объективными причинами, на самом деле, исходят только от маловерия, а по большому счёту – от богохульства, поскольку получается, что Христос нас обманывает обещанием приложить при этом всё необходимое. Ведь это и есть то самое «иго благое и бремя лёгкое», успокаивающее душу и снимающее с неё непосильные труды и обременённость независимо от семейного, социального, служебного и какого-либо иного положения в этом мире.

Философ. Получается у вас, отче, дома выстроилась своего рода Марфо-Мариинская обитель: матушка – марфа, чёрная кость, а батюшка – белая мария, исполняющая заповедь апостола о том, чтобы женатые были как неженатые, покупающие как непокупающие и т.д. Так ведь вслед за Иоанном Кронштадтским и до целомудренного брака можно докатиться.

Священник. И здесь ничего искусственно ни я, ни матушка форсировать не собираемся. Но и противиться тому, куда катят свыше тоже не станем. Наверное, апостол Павел знал, чего советовать женатым и делал это не от недостатка собственного семейного опыта. Во всяком случае, взаимная любовь от этого вовсе не разрушается, а наоборот, постепенно восходит на какую-то высшую ступень, отряхивая с себя всем известный эгоизм с его взаимными претензиями.
Могу принять сопоставление известных евангельских образов Марфы и Марии, но с большими оговорками, т.е. не в расхожем представлении о различии между деятельным и созерцательным типом человека. Как мы слышим, Христос упрекает Марфу не за её деятельность, а за её попечения и возмущения (возьмём славянский перевод) в уме и в сердце. Если бы она в себя это всё не впустила на уровне помыслов, то вполне могла бы, как и её сестра, готовя трапезу, вкушать при этом благодать, исходящую от Сына Божиего, – «единое на потребу». Я категорически настаиваю на том, что у каждого человека существует орган её восприятия независимо от склонности или несклонности к внешней деятельности. Мария, как и Марфа, тоже, наверняка, не оставалась надолго в статическом положении тела. Да и Спаситель со Своими учениками, являя на земле довольно активный образ жизни, вовсе не проповедовал повальный квиетизм: Он учил не не делать, а не заботиться, т.е. не суетиться в своём уме. Разница между этими понятиями огромна. Можно в кипучей деятельности не заботиться, а можно и при полном бездействии кипеть в заботе. Поэтому когда слышу от некоторых христиан вариации на тему: нет, нет я – «марфа», я человек деятельности и к марииным созерцанием не предназначен, то невольно воспринимаю это как благочестивое самооправдание своего нежелания знать Бога и идти к Нему.
Леонид (в схиме Лев) Оптинский много времени проводил в разговорах с людьми, искушая тем самым стереотип монашеской уединённости. Когда ему высказывали претензии, – отвечал, что в таком состоянии чувствует в себе более сильный поток благодати, нежели в уединении. Подобный же образ жизни вёл и Моисей Мурин, а его монастырский сосед, Арсений Великий, как известно, бегал от людей всеми возможными способами, эпатируя тем самым даже самого императора, получившего от анахорета отказ в аудиенции.
Так что человек, гоняющийся за благодатью, постепенно сам находит индивидуальные средства её добычи. К такому творческому поиску средств для достижения цели – стяжания духа – когда-то призывал Серафим Саровский. Призывал он так же не бояться пренебрегать неэффективными средствами из религиозного арсенала, следя только за тем, чтобы это пренебрежение не становилось для кого-то соблазном.
Многие женщины, в том числе и моя матушка, впрочем, и не только женщины, говорили, что нередко чувствуют себя ближе к Богу, когда, например, обслуживают гостей, нежели когда стоят на молитве. Точнее, в этот момент молитва, бывает, сама идёт без всяких усилий с радостью и лёгкостью. И как, скажите, здесь квалифицировать состояние женщины: как марфино или как мариино?
А вот касательно костей, то скажу, что подобный образ мне совершенно не нравится. Кости как элементы человеческого скелета предполагают генетическую заданность: свободная воля выбора для себя их цвета не учитывается. Но я ещё раз повторяю свою уверенность в том, что решение знать Бога или не знать Бога, замечать Бога или не замечать Бога, слышать Его слова или не слышать, хранить их или не хранить, остаётся исключительно за человеком. Иначе все призывы Священного Писания, адресованные человеческой воле, человеческому выбору, бессмысленны и, следовательно, смешны как божественная комедия в плохом смысле этого словосочетания.

Философ. Батюшка, а не пригласить ли нам на следующую нашу встречу вашего, не будем говорить учителя, а скажем, вашего вдохновителя, сюда за стол. Я бы с удовольствием поговорил с ним непосредственно.

Священник. Предполагал такое ваше желание и сам ему недавно предлагал это сделать, но он отказался. Сейчас он – в полузатворническом режиме. Только выходы на службу и за самым необходимым в город. Допускаю, что он ещё долго не захочет куда-либо выходить, сократив до крайнего минимума и визиты к себе. Кстати, и я очень редко у него стал бывать. В последний раз сказал мне, что я и без него справлюсь с ответами на все вопросы и расспросы. Так что в следующий раз собираемся опять втроём
Tags: высокое богословие, книжная полка, размышления
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 34 comments