pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Конкретика (игум. Антоний). Беседа 3-я (ч. 1-я). Чёрная и белая кость.

Богослов. В конце нашей прошлой встречи, батюшка, вы поведали нам о некоем монахе, который, судя по всему, совершил серьёзный переворот в вашей внутренней жизни. И произошло это, надо понимать, как следствие вашего определения во время служения литургии. Интересно было бы ещё что-нибудь услышать о весьма нетипичном для нашего времени монахе. Надо полагать, тот ваш разговор с ним был не последним.

Священник. Разумеется, не последним. Он меня пригласил заходить к нему, и я приглашением воспользовался. Заходил и не раз. Меня потянула к нему, прежде всего, сама атмосфера в его доме: спокойствие, непринуждённость, иными словами, благодатность. Но и его рассуждения, а также рассказы конечно же привнесли в мою жизнь немало нового, неожиданного: да, пожалуй, совершили переворот, собственно, привнесли ЖИЗНЬ.

Философ. Значит, как я понимаю, посланный вам Богом инок сумел открыть вам Самого Бога, а точнее, показать, где и как Бог находится в человеке?

Священник. Ироничный и несколько провокационный оттенок вашего, господин философ, вопроса я осознаю, но при этом отвечаю на него совершенно утвердительно: да, мне было показано, что Бог есть Дух, всеми силами желающий прийти в человека, хоть сколько-нибудь расположенного к осознанию такого прихода и благодарности за него.
Не стану воспроизводить в подробностях все наши беседы с тем самым иноком: они затрагивали, как я уже говорил, не только религиозные темы. Но в результате нашего общения я действительно научился понимать, когда Бог приходит ко мне и когда уходит. С болью и сердечной искренностью могу сейчас сказать Богу: «Господи, как мне хорошо с Тобой и как плохо без Тебя… и как же плохо я понимаю такую великую истину». Но не сразу, вовсе не сразу начал я всё это осознавать. Никаких озарений, подобных прозрению ап. Павла на пути в Дамаск, я, естественно, не вкусил. Для моего приглушённого уровня правилом можно считать слова Феофана Затворника: всё благое, всё действительное постепенно, а что вдруг – не от Бога.

Богослов. Да в общем-то Христос ещё раньше говорил в притчах о постепенности прорастания, вскисания в человеке царства Божиего, только вот мало в ком оно решается на подобные процессы. Как-то уж очень хочется заглушить его какими-нибудь кирпичами или сорняками. А то вдруг вырастет, а потом окажется, что выросло-то вовсе не то, вскисло тесто, а несъедобно.

Священник. Очень понимаю и здесь плодоношение вашей духовной прагматичности: а где гарантия? Самому всё это хорошо знакомо, не раз задавал себе вопрос после того, как, что называется, повёлся на новую монашескую агитацию после очередной нашей встречи у него в квартире: а током не дёрнет? Но тут остаётся только вспомнить Ефрема Сирина, отвечающего на запрос о гарантийных признаках действия благодати: «гортань брашна различает».
Помню, монах спросил меня, что я подразумеваю под первым прошением молитвы Господней: «Да святится имя Твое…»?. Я ответил нечто вполне тривиальное: ну чтобы все люди в мире славили Бога, призывая имя Его с благоговением. Мой неожиданный наставник усмехнулся и спросил: а вы можете различить, когда лично в вашем сердце святится имя Божие, а когда нет, и как вы реагируете на то и на другое состояние? Точнее: ощущали ли вы, как вам хорошо, когда оно, имя Божие, в вас святится или как вам плохо, когда оно перестаёт святиться? И вообще что такое в человеке имя Божие? Иначе, сами понимаете, какой смысл молить, т.е. усиленно просить Бога, чтобы имя Его святилось…, когда оно к тому же и само по себе свято?
Я тогда был обескуражен таким разворотом вопросов и дальше просто отказался отвечать, намекая на то, чтобы монах сам объяснил, что вообще он имеет в виду. И он сделал это с полной готовностью, хотя предупредил, что не настаивает на своём понимании.
По его мнению, имя Божие и есть не что иное, как благодатное воздействие Духа Святого в человеческом сердце. А слово «святится» предполагает исключительное отношение человека к этому состоянию, когда для него ощущение в себе имени Божиего есть нечто особое, избранное, ни с чем другим не сравнимое по ценности. Он вспомнил прошение автора псалма о том, чтобы Господь извёл из темницы душу для того, чтобы исповедоваться имени Его. Попросту говоря, он обозначил состояние человеческого сознания, когда его постоянно тянет внутрь, в область собственного сердца, когда в любой степени рассеянности ума работает, как он выразился, вектор возврата: желание на всё плюнуть и погрузиться в очаг сердечной теплоты, обращаясь к нему своим детским лепетом.

Философ. А ещё проще получается: «Отче наш…, да святится имя Твое» означает: «сделай-ка, Боже, так, чтобы мне молиться самому хотелось в удовольствие».

Священник. Что ж, пусть будет так. В дополнение ещё одно, на мой взгляд, интересное сопоставление хочу вам привести. Апостол Павел, цитируя пророка Иоиля, утешает римлян буквально оптимистическим увещеванием: «Всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся». Также в Евангелии есть эпизод, где Христос запрещает Своим ученикам препятствовать некоему человеку, изгоняющему бесов Его именем, однако же, подобно апостолам, за Ним не следующему. Получается, тем самым Спаситель одобряет действия того экзорциста. А вот в одном из очень строгих Своих предупреждений Христос свидетельствует: «Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие». Получается, что призвать имя Божие и произнести соответствующее слово вслух или про себя – далеко не одно и то же. Получается, что человеку надлежит открыть в самом себе, что же есть имя Божие, открыть для того, чтобы научиться его призывать должным образом.

Богослов. Простите, батюшка, хотелось бы вставить некоторый комментарий по поводу смысла имени Божиего. То представление о нём, которое вы только что озвучили, полностью согласуется с библейской гебраистикой. Во всяком случае, ещё в конце XIX-го века немецкий гебраист Юлиус Бёмер приходит к чёткому выводу о том, что имя Божие (на еврейском – шем Яхве) во множестве текстуальных фрагментов Священного Писания подразумевает первичное проявление непостижимого в Себе Бога для сотворённой Им личности, в частности, для человека. В контексте «Мистического богословия» Владимира Лосского, можно сказать, что непостижимый, неприступный, т.е. трансцендентный, в Своей сущности Бог становится постижимым, т.е. имманетным, для человека в своих энергиях. А вот личностное восприятие этих энергий человеком как чего-то совершенно отличного от всего остального, тварного, и есть имя Божие, которому надлежит стоять на особом, избранном месте в нашем сознании, т.е. святиться. Святой (на еврейском – кодеш) – особый, избранный, выделенный. Таким образом, Имя в данном случае – это отнюдь не человеческое слово со своим звучанием, начертанием и значением (фонемой, графемой и семемой), а именно ощущаемое воздействие Божественной благодати, нетварной энергии. В свою очередь, наши слова (Бог, Господь, Создатель и др.), обозначающие имя Божие, есть только образы имени. А когда мы непосредственно называем их именами, то допускаем тем самым то, что в лексикологии называется метонимией – замену одного слова другим на основании их связи (в данном случае образа и первообраза). Например, когда мы указываем на икону Спасителя или Богородицы со словами «это – Спаситель», «это – Богородица», то пользуемся, собственно, такой же метонимией, подразумевая, что это образ Спасителя или образ Богородицы. Поэтому в текстах Писания мы встречаем употребление понятия имени как в изначальном, так и в производном, метонимическом смысле.
В связи с этим ещё хочу добавить, что я когда-то занимался историей и материалами т.н. имяславского спора о том, является ли имя Божие Самим Богом. Спор этот вспыхнул, как вы, очевидно, помните, в начале ХХ-го века между имяславцами – афонскими монахами и нашими религиозными философами, признававшими имя Божие Богом; а с другой стороны, – синодальными экспертами, отрицавшими такое утверждение. В итоге я пришёл к недоумению, как можно было усложнять столь простой вопрос с вполне очевидным, как мне показалось, ответом. Казалось бы, Бёмер, на которого ссылаются в своих ономатологических, т.е. посвящённых теории имён, разработках и Флоренский, и Булгаков (не помню насчёт Лосева), чётко определяет, что значит имя Божие во многих фрагментах Священного Писания. Казалось бы, само собой напрашивается и богословское определение имени Божиего как первичного образа проявления Божественной Ипостаси, т.е. Божественного Лица, которое часто упоминают тексты книг Ветхого За-вета. Но почему-то наши выдающиеся мыслители пускаются в пространные рассуждения о структуре имени как человеческого слова, которое на самом деле можно считать лишь нашим производным, вторичным образом имени Божиего. В «Философии имени» отца Андроника (Лосева) обнаруживается аж шестьдесят семь ступеней этого слова.
Как ни странно, но мне показалось, что ближе всего к разрешению имяславского спора о том, можно ли считать имя Божие Самим Богом, подошёл оппонент имяславцев, синодальный профессор, С.В. Троицкий, признав, что действительно в Библии есть места, где смысл словосочетания «имя Божие» предполагает не человеческое слово, а Боже-ственное проявление. И в этом случае Имя как образ выражения Божественной энергии, по учению Григория Паламы, можно считать Самим Божеством (на греческом – феотис). Правда, затем Троицкий выдал крайне агрессивный материал, на основании которого синодальные власти расправились с афонскими имяславцами, и читать его последующие выкладки мне было очень неприятно.

Священник. Что ж, спасибо, господин богослов, за богословскую поддержку, поскольку я лишь мельком знакомился когда-то с позициями имяславского спора: в академии его очень не любили затрагивать. Для меня довольно ценно, что подобный взгляд на имя Божие имеет кроме всего прочего достаточно серьёзную теоретическую подоплёку. В этом ракурсе становится вполне понятным, что имеется в виду в девяностом псалме, где Господь обещает множества благ познавшим имя Его, а также в словах Спасителя о том, что Он открыл Своим ученикам имя Отца. Разумеется, это не какое-то новое слово, а именно действие Духа Святого в человеческом сердце. И мой знакомый монах не раз настаивал на том, что любой христианин просто обязан опытно знать в себе имя Божие, наитие благодати, иными словами, слышать слово Божие в стремлении сохранить его, без чего, как мы уже говорили, христианства вообще не существует. Он не раз повторял, что религиозные формы и морально-этические нормы сами по себе в лучшем случае – лишь скорлупа христианства, которая без ядра никому не нужна. Неоднократно в подтверждении этой мысли ссылался на Симеона Нового Богослова, буквально воюющего во многих фрагментах своих гимнов с тем самым христианским абстракционизмом.
Действительно, Симеон пишет о том, что если мы на голое тело надеваем какую-то одежду, то тело непременно её должно почувствовать своим органом осязания, а глаза – увидеть. Спрашивается, если мы в нашем крещении, как указано в чинопоследовании Таинства, облачаемся во Христа, то как же можем этого облачения не ощутить? Если не ощущаем, – утверждает преподобный отец – значит, и не облеклись, а обманываем самих себя. То же касается и других христианских Таинств: не ощутили благодати, – значит, и Таинства за формальным его исполнением в действительности не произошло. Есть в гимнах по этому поводу и ещё более суровые места, например, утверждение о том, что все, не познавшие благодать Бога Отца, суть не дети Божии, а выкидыши. Готов, впрочем, признать, что здесь несколько отдаёт максимализмом.
Могу ещё добавить, что тот инок открыл мне глаза на целый ряд евангельских мест, где речь идёт о нефизическом свете, о внутреннем светильнике, об оке, которое у человека должно быть светлым. Да и все притчи Христа о царстве Божием в этом свете понимаются совсем по-другому: там всё вполне конкретно и никакой ментальной образности и отвлечённости. Чувствуешь горение сердца, значит, ЖИЗНЬ в тебя входит, а нет – выходит. Опять же свидетельство слов Христа: «Кто со мной не собирает, тот расточает».

Философ. Да, отче, догадываюсь, что здесь вы косвенно пытаетесь ответить на мой подспудный запрос, ещё на первой нашей встрече озвученный, о тех, кому же в 90-м псалме адресованы обещания Бога всяческих благ, как познавшим имя Его. Что ж, интересного монаха вы, простите за словечко, подцепили. Вы красочно протранслировали, что человек тот, по крайней мере, имеет в себе нечто серьёзное и живёт этим. Кажется, Софроний (Сахаров) в своей монографии о Силуане Афонском приводит своего рода свидетельство старца о том, что любители Духа Святого всегда были, есть и будут и что в ближайшее время они начнут проживать по большей части не в монастырях, а в городских современных квартирах. Так, если не ошибаюсь, говорил Силуан. Кажется, ваш знакомый, судя по вашим воспоминаниям, именно из этой масти. Но вот ещё интересно было бы узнать, а как он дошёл-то до жизни такой? Учитель что ли, некий православный гуру, наверняка ему в своё время подвернулся?

Священник. А вот и нет. Я как-то робко решился спросить его о его личном духовном пути, но он вполне охотно, на удивление, рассказал о себе. Епископ (о котором, кстати, он очень хорошо отзывался как о некоем исключении для нашего времени) совершил над ним монашеский постриг буквально сразу после внезапного потрясения от неожиданного ухода жены с ребёнком, без которых жизнь казалась немыслимой. Архиерей предполагал в скором времени рукоположить его в священники, отписав при этом рекомендацию в семинарию. Новопостриженный в начале был на то полностью настроен, принялся вгрызаться в церковные науки, в особенности в догматическое богословие, тем более, что это позволяло отвлечься от сильнейшей душевной боли. Но по Божиему промыслу дело приняло иной оборот. Постараюсь, насколько хватит у меня художественного навыка, протранслировать, что именно произошло.
Владыка, зная состояние нового инока, в качестве утешения подарил ему «Умное делание» – изданный Валаамским монастырём сборник изречений различных церковных писателей о молитве Иисусовой, в основном, Феофана Затворника. Почти месяц книга пролежала на полке без движения. Но однажды её обладатель таки вспомнил о ней: всё же подарок архиерея – духовника, надо ж и туда заглянуть, а то вдруг спросит. Взял он её с собой в дорогу: предстояло довольно долго ехать на электричке. А в дороге стало так плохо, что аж невыносимо: воспоминания об утерянных близких душили до невозможности скрыть слёзы. Сознавая, в какой позе сейчас его собственная голова и каково выражение её лица, и какое впечатление всё это способно произвести на ни в чём не повинных соседей на противоположной лавке, инок извлёк из сумки прикрытие – захваченную книгу. Открыл…, как бы читает…, красной нитью вплетается долбящая изо всех сил мысль: дотянуть до конечной остановки – и в ближайший магазин. Впрыснуть в горло адекватную дозу душевного наркоза. Только так можно остановить весь этот внутренний ужас, гудение в сердце надрывного трансформатора. Блаженный Венечка Ерофеев, помоги ты мне своими «петушками».
Где-то через полчаса читатель чуть-чуть поднял глаза вверх и убедился, что держит книгу вверх ногами. Незаметно перевернул. Ещё через несколько минут воткнулся глазами в какую-то строчку. Ещё через несколько попытался прочесть, что в ней написано. И наконец, ещё через несколько тех же промежутков времени это ему удалось. А дальше – больше: следующие строчки принялись всерьёз оттягивать на себя внимание, и уже через какую-то считанную минуту стало немного легче, затем ещё легче, ещё и ещё. И вот проскочил очередной пучок минут… – и легко стало настолько, что никогда ранее не испытывалось, радостно так, что немыслимо доселе. Почти сразу вспомнился, как рассказывал монах, анекдот про грузина, истошно рыдавшего на могиле жены со словами «адын…, савсэм адын». Затем спустя какое-то время рыдания сменяются погружением с теми же словами в раздумия, а ещё через некоторое время грузин уже танцует лезгинку в приступе радости и предвкушении новой свободы, ведь «адын…, савсэм адын». В общем, «венечкины петушки» не понадобились.

Философ. Да, здорово. А нам теперь остаётся только поверить в принципиальную возможность столь скоропостижной внутренней перемены: пардон за философский сленг, – экзистенциальной метаморфозы человеческого сознания.
И что же, с тех пор у вашего знакомого эту глубочайшую душевную травму как рукой сняло? По этому поводу мне вспоминается польский фильм «Знахарь», вышедший когда-то на советские экраны с купюрами религиозных сцен. Так там Господь в совершенно аналогичной ситуации посылает герою, выдающемуся хирургу, амнезию, отбивает память, чтобы сберечь человека от запоя, не говоря уже об угрозе суицида. А здесь, оказывается, достаточно лишь духовной книжицы о молитве.

Священник. Нет, конечно же, не раз подходила тяжёлая печаль со своими воспоминаниями и вынуждала его прибегать к рецептам Ерофеева, но уже такого страшного давления, как в вагоне электрички, не повторялось. Более того, всё чаще и чаще ему удавалось выбирать альтернативную алкоголю защиту, а именно: открывать «Умное делание» и самому делать то, что там предлагалось.
Рассказывал он, иногда даже в самых детальных подробностях, и о других своих тяжёлых искушениях, и даже срывах, но об этом я, естественно, распространяться не буду. Почему его вдруг потянуло на подобные откровенности со мной, белым, т.е. женатым священником, он до конца и сам не мог понять. Отчасти потому, что не хотел пространными повествованиями отнимать время у своего духовника, достаточно обременённого архиерейским ярмом, а потребность в подробном разговоре об этом постоянно испытывал. Но, разумеется, существовала и гораздо более глубокая причина, которую чувствовали и он, и я, но не озвучивали. Я только рассказал ему о том своём состоянии на литургии и принятом в глубине решении. Он же, в свою очередь, признался, что у него сравнительно немало старых знакомых, в том числе и священников, но ни разу не решался с кем-либо из них поделиться тем, что смог так быстро открыть мне. И этого было достаточно для обозначения наших отношений.

Философ. В таком случае остаётся только констатировать, что дух действительно дышит, где хочет, а не только под чёрными мантиями.

Богослов. Но что ж у него всё-таки с образованием не получилось? Вы, кажется, в прошлый раз говорили, что он никаких духовных заведений не заканчивал, да и сан до сих пор не принял? И, кстати, ведь в такой ситуации можно просто в монастырь уйти, что нередко и делают. Там существует довольно много способов, чтобы отбить страдания памяти.

Священник. По поводу монастыря он как-то спросил владыку. Тот прищурился, усмехнулся и ответил: «Такие как ты там инфаркт получают». На этом соответствующая тема была закрыта. А затем вышло вот что. Готовился он сдавать вступительные в семинарию и готовился, как я уже говорил, тщательно, но… по какой-то случайности просто перепутал срок приёма документов. В общем опоздал. Пришлось это отложить до следующего года. Однако времени в штудировании богословских наук он не терял. Чего только не начитался: от раннехристианских апологетов до современных богословов-модернистов. Даже я со своей академией кое-где чувствовал собственные пробелы, когда мы касались этих тем. Параллельно начал самостоятельно изучать греческий и латынь: тоже не слабо продвинулся. Более того, принялся уже писать богословские трактаты на какие-то довольно острые темы, разработка которых вызвала бы недоумение и даже негодование у многих наших академ. преподавателей. Но всё дело в том, что по ещё одной параллели он продолжал продвигаться в том самом умном делании. Дочитав, разумеется, до конца архиерейский подарок, он взялся за аскетическую литературу, и, как нетрудно будет догадаться, перешёл к исихазму. И вот тут-то и начал чувствовать, как он выразился, некое рассогласование между одной наукой и другой: между деланием умным и деланием разумным.

Богослов. Да, сразу видно, абитуриент дочитался до писаний Максима Исповедника, поскольку именно там определяется чёткое различие и соотношение между понятиями ума и разума: в нашем обиходе – синонимами. Позволю себе здесь кое-что пояснить, если это уместно. У Максима в отличие от разума (по-гречески, дианойя) как ментального потенциала, которым мы постоянно пользуемся, нередко называя его умом, есть представление о человеческом уме (нус) иного рода, подразумевающее мыслительную функцию духа. К сожалению, у подавляющего большинства людей она, как правило, заблокирована всевозможными страстями, неспособностью остановить непрерывный поток помыслов в разуме. И только остановка такого рода деятельности позволяет человеческому сознанию выйти к собственному духу, к высшему, можно сказать, уму, который, в свою очередь, способен воспринимать дух Божий.

Философ. Господин богослов уже упоминал, что в святоотеческой антропологии наряду с двумя силами души – вожделевательной и раздражительной, – выделяется третья – мыслительная (это отцы заимствовали у Аристотеля, как, впрочем, и множество других представлений; но я, так и быть, готов им это простить). А тут выходит, что появляется ещё и четвёртая – мыслительная сила духа.

Богослов. Э, нет. Мыслительная сила у человека одна. Только её направленность или, говоря вашим философским языком, интенция, может проявляться в двух кардинальных направлениях. В первом случае она идёт вовне – на осмысление чувственно воспринимаемых объектов, а также объектов абстрактных, как, например, в математике. Это можно назвать экстраверсией мыслительной силы – то, что все мы хорошо в себе знаем, когда думаем о чём-либо. Но она способна и интровертироваться – внутрь пойти, в собственное нефизическое, духовное сердце. Вот тут-то и пользуется ей человеческий дух, который желательно бы всем нам в себе открыть и жить им.
На самом деле искания инока вполне естественны, и жаль, что мы в нашей суете остаёмся к ним не причастны. Человечество различным образом призывается к богопознанию посредством прекращения ментальной гонки. Ещё до Христа через псалмопевца Господь предлагает: «Остановитесь и познайте, что Я – Бог». О том же – и свидетельство Спасителя: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Кто-то из Оптинских старцев, кажется Нектарий, предложил какому-то вопрошающему учиться не думать…, а мыслить. И «умное делание» – наука исихазма (безмолвия) о том, как до умения не думать, до блокировки разума от нескончаемых дел, дойти на практике.
Да, похоже, если бы ваш знакомый монах такими богословскими темпами продвигался по ступеням образования, то карьеру себе обеспечил бы довольно быстро при условии, конечно, что не забирался бы в заострённые у нас темы (софиология, Филиокве, упоминавшееся имяславие и многие другие), поскольку с его устремлённостью не смог бы там придерживаться указанных нашей схоластикой отнюдь не догматизированных стереотипов и направлений. Но подозреваю, что тут вмешалось нечто иное.

Священник. И правильно, господин богослов, подозреваете. Незадолго до вступительного процесса в семинарию снится абитуриенту сон. Идёт он вдоль по дну какой-то мелкой речки, тёпленькая вода по щиколотку, а на поверхности солнечные блики играют: хорошо, спокойно. И вдруг мысль: а солнце-то где, иду-то я куда? Поднимает голову, а солнце, естественно, вверху и едва пробивается своими лучами сквозь некую жидкую, вязкую мглу. Так мне же туда, к солнцу. Делает шаг вверх по какой-то невидимой наклонной плоскости и…, отрываясь от речки, погружается в эту мглу. Ощущение, которое сразу последовало, трудно, как он сказал, идентифицировать с какими-то из известных здесь на земле. Наиболее похоже состояние, когда перекрывается дыхание, захватывает дух, только в какой-то седьмой-восьмой степени по своей силе. Но, пожалуй, ещё ближе – «объяли меня воды до души моей». Проснулся. Но ещё долго не мог прийти в себя после пережитого во сне в течение каких-то секунд. Разумеется, понял, что хотели ему сказать режиссёры этого образного сновидения. Однако разворота во сне оказалось мало. Потребовалось подтверждение наяву. Это случилось вскоре под утро уже после пробуждения. Мысль чётко работала в одном направлении: перед тобой окончательный выбор. Во сне тебе в образе было показано, что за чем стоит, высшим сознанием выбор был сделан, но он не действителен без согласия здешнего сознания и его воли.
Монах признался, что если бы не сила воспоминания о чудесном спасении в электричке, которое господин философ сейчас окрестил скоропостижной экзистенциальной метаморфозой, а заодно и воспоминаниях облегчений от «Умного делания» меньшего масштаба, то в то утро ни за что бы не решился ратифицировать свой высший выбор.
Однако, решившись, ничего в своём обиходе он менять не собирался. Продолжал лихорадочно строчить богословские трактаты, коих набралось уже не только на приличный диплом, но и почти на диссертацию, а в момент надвигающейся тоски как за таблетку или шприц хватался за чтение с «умным деланием».
И вот, наконец, наступил вступительный экзамен по материалу детского учебника «Закона Божиего». Диалог с преподавателем был примерно следующий:
– Как же вы, регент церковного хора, не знаете наизусть тропарь праздника Покрова Богородицы?
– Так ведь в программе же указывались такие требования относительно тропарей лишь двунадесятых праздников.
– Нет, нет, всех великих… Странно также, что вы не можете перечислить все предметы из облачения архиерея, служа столько лет в храме. К тому же вы, будучи в монашеском постриге, не ориентируетесь ни в содержании библейских дней творения, ни в последовательности событий Ветхого Завета, ни даже в последовательности совершения церковных Таинств.
Преподаватель почему-то не стал спрашивать экзаменуемого ни о существе ипостасного внутрибожественного, а также природного богочеловеческого перихорезиса, ни о структуре логосов мироздания, ни о различных тринитарных моделях и софиологических концепциях. О знании анакефалиозиса он тоже не поинтересовался, а просто предложил прийти, подготовившись как следует, в следующем году. Но в следующем году, как вы уже догадываетесь, инок в семинарию не пришёл.

Философ. А пошёл другим путём. Понятно. Это, наверное, ему молитвами Силуана Афонского удалось не сесть на академическую мель. Я имею в виду разговоры Силуана с молодыми людьми, приезжавшими к нему за благословением на занятия богословием. Софроний (Сахаров) в своей монографии об афонском старце пишет, что, во-первых, всем говорил он о том, что богослов тот, кто чисто молится, а кто чисто молится, – тот и богослов. А, во-вторых, уговаривал юных кандидатов в учёные свернуть с этого пути и искать Бога в сердце, т.е. научиться прежде всего чистой молитве, стать белой костью. И только уж того, кто совсем не в зуб ногой, кто вовсе не годен для нормальной жизни исихаста, он со скрипом сердца благословлял на чёрную кость – занятия теоретическим богословием. Кажется так, насколько я помню книгу Софрония «Старец Силуан».

Богослов. Так, так, именно так. Вот я, например, – яркий представитель чёрной кости христиан, второго сорта, поскольку тоже кое-чем не вышел для белой, куда удалось вытащить, батюшка, вашего знакомого кандидата в академические богословы. Признаю это и смиряюсь. Смиряюсь не потому, что несколько выпил, а потому, что чувствую расстояние, которое прошёл по мелкой тёпленькой речке (хороший, надо вам сказать, образ), слишком отделяющее меня от вертикального разворота.
Tags: высокое богословие, жизнь церковная, книжная полка, размышления
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments