pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Конкретика (игум. Антоний). Беседа 2-я. Замечание Бога.

(продолжение; начало в записи от 6 декабря, затем 7 и 8 дек.)

Священник. В прошлый раз, братья, вы меня просили чего-то хорошее рассказать. Что ж, готов. Но для того, чтобы до этого хорошего добраться надо будет в начале кое-что рассказать о себе и, увы, опять же не слишком позитивное. Да, я тоже проходил в определённой степени собственный духовный кризис, причём уже спустя достаточное время после принятия сана. Служба, требы и все т.н. пастырские долги превратились для меня в обыкновенную работу. Исповеди, проповеди шли как бы по накатанной, а сознание тем временем скиталось совсем в другом месте: в семье, в каких-то политических, отчасти в творческих проблемах и во многих прочих закоулках. Произошло то самое внутреннее расцерковление, о котором у вас шла речь на прошлой нашей встрече. Кому-то что-то важное сказать, кого-то к лучшему изменить я уже вовсе не надеялся, поскольку пришёл к выводу, что это совершенно бесполезно. Подававший надежды религиозного возрождения в России рубеж 90-х, вдохновлявший довольно многих священников, оставался уже далеко позади. У моих коллег по алтарному цеху было всё то же самое – рутинное, как сказал господин философ, отрабатывание нормы в городском храме. И желательно побыстрее, поскольку дома, как правило, ждали всевозможные гораздо более значительные дела. Разговоры в алтаре велись о чём угодно, в основном о зарплатах, наградах, должностях и всевозможных хозяйственных трудностях, ещё о политике, о спорте, но только не о чём-то непосредственно религиозном. Этого всего божественного нам сполна на службах и требах хватает. А что, собственно, вы от нас хотите: мы обыкновенные батькú, труждающиеся и обременённые житейскими обузами. Делаем, что от нас люди требуют, а там уж Сам Господь разберётся, кому чего достанется.
Иногда из близлежащего монастыря приходили служить иеромонахи, заменяя болящих или отпускных. Вот те сразу начинали об ужасах экуменизма, о происках католиков и масонов, о близости конца света и о смертном грехе сокращения служебного устава. На нас смотрели как на топливо для гееннских печей. Бедный клирос заставляли вычитывать все тропари канона и кафизмы. На исповеди могли епитимью выписать эдак под тысячу поклонов. А уж когда дорывались до проповеди, то с горящими глазами наводили такого шороху, что прихожане, напуганные до смерти, уходили в полной уверенности, что никакого спасения им не светит даже в принципе. Соответственно, за глаза мы их называли чёрными пугалами.
Приходилось общаться иногда и с другим, довольно многочисленным, типом монахов, безбрачие которых органически определяется несовместимостью ориентации. По-этому для себя в современном монашестве я выделил две касты, или масти: чёрную – самоизбранных и голубую – призванных (своей ориентацией). Раньше, при большевиках существовала ещё и красная масть – внедрённых (компетентными органами). Говорили, что есть ещё и рыжая масть, или порода, учёных котов, трущихся друг с другом за место в архиерейской кормушке. Я, правда, с такими не пересекался: они, как правило, водятся в московской и питерской лавре. Впрочем, иногда встречались и цветовые гибриды – серо-коричневые с преобладанием того или иного оттенка. Так что вы понимаете, каково отношение к монашеству в типичной среде белого духовенства.
В общем с этой ситуацией я смирился. Каждому своё: монахам – монахово, а протопопам – протопопово. Оставлять священство я, естественно, не собирался, хотя бы потому, что в миру пришлось бы искать работу и привыкать к ней, а это в моём уже немолодом возрасте крайне не просто. Да и страх оказаться пред Богом расстригой был не на последнем месте. Но внутренне я уже давно стоял не в храме.
Охладел я и к богословию, и к философии, хотя в первые годы своего священства много времени им посвящал, как, впрочем, и светской литературе: благо, в академии находились преподаватели, умевшие этим заинтересовать. Да и в некоторые научные проблемы тоже благодаря им пытался вникнуть, разумеется, на своём непрофессиональном уровне. Но интерес постепенно угас. Книги читать перестал и довольствовался лишь познавательными телевизионными передачами. Совесть, естественно, периодически грозила пальцем и показывала на моё обмирщение, но что-либо сделать, что-либо изменить я считал себя не в силах.

Богослов. Простите, что, может быть, перебиваю, но, наверное, батюшка, вы и без меня знаете, что это явление обозначается в некоторых посвящённых ему исследованиях как «перегорание священника». У католиков подобная проблема довольно открыто и активно обсуждается, а вот у нас в силу РПЦ-шной непрозрачности – почти нет. В нашей церкви всё должно быть так же хорошо, как было в Советском Союзе, а кому становится плохо, тот либо ненормальный, либо агент мирового империализма. Правда, надо сказать, католические священники гораздо чаще оставляют сан именно по причине чувства перегорания своего священства.

Философ. Но, насколько я понял, батюшка ваша совесть таки победила классическую батьковскую установку. Сейчас ведь в вас чувствуется не охлаждённость чего-то перегоревшего, а нечто ей обратное. Во всяком случае, я помню ваши службы, когда ещё стоял на них: вы довольно вдохновенно служили. Пожалуй, даже это последнее, что пыталось меня удержать в церкви, поскольку сыграть вдохновение человеку, если он не профессиональный актёр, невозможно, да и смысла-то играть в данной ситуации никакого нет: прибавки к жалованью за это никогда не дадут.

Священник. Я не разговаривал ни с кем из знакомых священников о реакции их совести, но, думаю, что периодически она тоже сопротивляется, несмотря ни на какие доводы.

Философ. С огромной охотой могу себе это представить. Однако у меня, несмотря на в чём-то похожий путь перегорания церковности, совесть спокойна. Видно, действительно, на церковной дороге каждому своё. Кто-то, пройдя по ней к храму и возвращаясь от него, всё же поворачивает назад на полпути, а кто-то не поворачивает. Я, разумеется, имею в виду не внешнюю оболочку, а внутреннюю суть: можно сказать, зажигание, горение, а далее для кого-то – выгорание до конца, а для кого-то в какой-то момент – новое возжигание. И всё же мне интересно было бы узнать о причине вашего внутреннего разворота.

Священник. Я прежде хочу вернуться к теме, затронутой в нашей прошлой встрече. Я молчал тогда, хотя хотелось многое добавить, рассказать забавные примеры, поскольку я, будучи священником, сталкивался со всем, вами обсуждаемым, ещё теснее, чем вы. Кое в чём и сам запутывался. Наверняка лет пять назад порассказал бы многое, а сейчас, думаю, хватит, достаточно про монахов.
Тогда же у меня поднялся вопрос о причинах всех этих довольно печальных явлений. Думал об этом дома, поскольку во время беседы ничего существенного у меня не определилось. Понятно, что всё можно свалить на круглосуточную работу бесов и немощь человеческую. Но это общая причина абсолютно всех наших бед. Тем не менее, есть, думаю, и причина конкретная.

Философ. Вы случайно имеете в виду не патологическую тягу человека к конкретике, особенно во время занятий абстракциями. Только неизвестно, кем тяга эта вложена: то ли бесами, то ли наоборот.

Священник. А вы знаете, почти попали в точку: действительно, тягу к конкретике я и подразумевал. Единственное только требуется уточнить, о какой конкретике идёт речь. Так вот, могу сказать, что о самой главной и самой для человека необходимой конкретике, по сравнению с которой вся наша земная жизнь вообще есть абстракция.
В каждого из нас в большей или меньшей степени действительно вложена устремлённость к конкретно-таинственному, неизведанному, но предчувствуемому, находящемуся вне нашего материального мира. Проявляется она, как все мы хорошо знаем, ещё с самого раннего детства: сказки, дед-мороз и прочее. На том же держится и детская религиозность. И это стремление заглянуть за горизонт обыденности, безусловно, от Бога. А вот что дальше делать с подобной устремлённостью, и во что она соответственно превращается, зависит, в первую очередь, конечно же, от самого её владельца…, но не только. У многих, понятное дело, она просто заглушается всеобщим душевным материализмом, т.е. всевозможными устремлённостями к вещам мира сего, напоминая о себе лишь редкими, непродолжительными импульсами.
Казалось бы, надлежащий выход и оформление этой тяге к неизведанному, но предощущаемому иному миру должна предоставить человеку именно церковь. Но, как исторический опыт нам свидетельствует, лишь особо одарённые с помощью церкви реально прорываются в духовный мир, отодвигают в его направлении линию горизонта сознания. А в большинстве своём церковные люди благополучно или неблагополучно пребывают всё в том же материалистическом пространстве, довольствуясь лишь некоторыми душевными всплесками и даже считая их для себя пределом своих религиозных возможностей.
Но мы уже говорили как раз об этом состоянии. Есть набор церковных предписаний, за исполнение или неисполнение которых тебя после смерти ждёт либо награда, либо наказание. Кто-то с такой ситуацией смиряется, а кто-то, как господин философ, просто видит бессмысленность продолжения этой бездуховной потуги на духовность. А кто-то даже принципиально отсекает любую устремлённость к конкретным духовным переживаниям из опасения впасть в то, что называют прелестью, т.е. нарваться на духовную подмену. При этом следуют ссылки на свв. отцов, в особенности, на Игнатия Брянчанинова, предупреждавших о страшной опасности духовных ощущений, которые бесы подсовывают неочищенному сердцем человеку. По сути, как таковая духовная жизнь объявляется уделом лишь каких-то опытных подвижников-монахов, которых в наше время к тому же ещё и не существует.

Философ. В дополнение, батюшка, могу сказать, что я с эдакой непробиваемой апологией церковного материализма сталкивался не раз. А кого всё-таки на мистику потягивает та самая устремлённость к миру иному, должны твёрдо знать, что опытные старцы, способные чему-то подобному научить, уже давно перевелись. Да, да, надо крепко преклоняться перед великими подвигами святых, как в музее перед монументальным экспонатом, но своими руками его… ни-ни. Делай и говори, что по силам из религиозного арсенала – всё равно много-то не получится, а расплата будет исключительно в мире ином, когда помрёшь. Не ощущаешь никакого духа, никакой благодати даже после причастия? – очень хорошо, и не надо ничего ощущать. Благодать, она в любом случае тебя торкнет во всех таинствах, если, конечно, не наворотил каких-то нераскаянных грехов, а ощущать её Господь тебе не даст, поскольку возгордишься и в прелесть впадёшь. Так что всё тут проще пареной репы.

Священник. Да, в святоотеческих писаниях совсем негусто наберётся того, что можно назвать положительным стимулом религиозной жизни. Я имею в виду описание духовной радости не от мира сего, которую душа способна вкусить ещё в мире сем. У Симеона Нового Богослова об этом много в его гимнах, затем, конечно же, свидетельства Мотовилова о неизреченном свете в беседе с Серафимом Саровским, у Феофана Затворника в письмах о теплоте сердечной кое-что говорится, Силуан Афонский прозрачно намекает на переживание Божественной любви в сердце. А в основном – сплошные требования делать то, чего тебе не хочется и не делать того, чего тебе хочется, система запретов и нередко унылых предписаний. Получается, главный стимул – страх Божий, понимаемый как ужас от представления потусторонних последствий, нередко отправляющий набожного христианина в монахи.
Но вот примечательно, что Иоанн Лествичник в первой же главе своей «Лествицы» выделяет три причины ухода человека в монашество. Первая – по обстоятельствам, когда деваться больше некуда. Здесь подразумеваются и всевозможные крахи земных надежд, например, неразделённой или разбитой любви. Вторая – тот самый страх перед возмездием за осознанные ужасные грехи. А третья – от любви к Богу. Интересно, как он комментирует эти три мотива. Третий, понятно, это, что называется, камень, с которого соскользнуть невозможно. Первый – зыбкий, но который постепенно может привести к третьему, если правильно двигаться. А вот второй, т.е. страх, он образно сравнивает с фимиамом, в начале благоухающим, а потом издающим смрад. Получается, что животный страх перед загробной участью, карой – вещь очень ненадёжная, долго не способная стимулировать душу. Если на смену её не придёт положительный стимул, высший стимул – любовь к Богу, то срыв вниз практически неизбежен.

Философ. Снова прошу прощения за мой цинизм, но, мне кажется, Лествичник по своей святоотеческой наивности выпустил из виду ещё один мотив ухода в монахи. И мотив этот, обозначенный батюшкой как рыжая масть учёных котов, на сегодня, думаю, как и во все времена существования крутой лествицы нашей церковной иерархии и её кормушки не далёк от профилирующего. Заповедь всем известна: Аще кто от брачной печати в паспорте не отречется, в царство архиерейское да не внидет.

Богослов. Не думаю, что уж такое повальное устремление к архиерейству процветает в нашей монашеской среде, несмотря на нынешнее, как выразился один владыка, нагромождение епископата. Всё же вероятность попадания туда не слишком велика, поскольку денег и связей далеко не у каждого монаха достанет. Во всяком случае, у многих монастырских монахов стимулы ближе лежат к тем, что проявляли братья в рассказах батюшки, к утверждению своей избранности перед лицом вот-вот наступающих катаклизмов.
Насколько я понял, батюшка, вы видите причину многих тупиков нашей православной религиозности в недостаточном церковном раскрытии положительного стимула духовной жизни человека и своего рода замалчивании мистического направления в христианстве. Но ведь если в церковных проповедях, например, активно педалировать те самые положительные стимулы, то не встанет ли церковь на уровень какой-нибудь мистической секты, рекламирующей свой духовный товар?

Философ. Легко представляю себе церковный рекламный щит с цитатами свв. отцов о духовных радостях. А внизу приписка: только у нас вы можете обрести истинное счастье в жизни; идите к нам и ловите православный духовный кайф.

Священник. До абсурда, как мы выяснили, можно довести почти всё что угодно. Также можно довести себя и до неполезного пристрастия к духовным ощущениям, как вы выразились, к кайфу. Но вот именно за такой опасностью для молитвенника там наверху следят очень зорко. Помните, в «Откровенных рассказах странника о молитве Иисусовой» есть эпизод, когда у главного героя вдруг украли самое для него дорогое – книгу «Добротолюбие», чтением которой он услаждался? Он, естественно, не может понять, за что такое попущение, стонет, запрашивает у своих небесных покровителей. А те ему, кажется, во сне ответили: а чтобы ты не впал в духовное сластолюбие.

Философ. Понятно, свыше крыши не дадут. А будешь зарываться, дадут, но только по надлежащему болевому месту. Получается, батюшка, что крайность в этом направлении корректируется и нивелируется самими небесными силами?

Священник. Да, пожалуй, так. А вот противоположная крайность – впадение в то, что я называю для себя церковным материализмом, и все его тяжкие последствия в реалиях религиозного устроения человека, увы, нет.

Философ. И почему ж такая несправедливость со стороны Бога?

Священник. А потому что в первом случае душа узнала Бога, слышит в себе Его голос, Его слово и идёт к Нему по проложенному Богом пути. Незначительные её уклонения регулируются, и Бог в этом случае соответственно знает душу, ибо таковое знание в данном смысле взаимно. А во втором – не узнал человек Бога, голос, слово Его не слышит, а, следовательно, не способен быть Им водимым непосредственно; вот и двигается по различным путям вспять, как овца заблудшая. Помните, в Евангелии несколько раз встречается довольно печальное свидетельство Бога, казалось бы, вполне религиозным, т.е. идущим к Нему людям: «Я никогда не знал вас…». Так что всё достаточно справедливо, поскольку, пребывая в иллюзии поиска Бога, человек на самом деле ищет нечто совсем другое, не имеющее к Богу никакого отношения.

Философ. Точно-точно вы говорите. Вспоминается фильм «Сталкер» великого Тарковского, где главный герой, сталкер – путеводитель в так называемую зону, исполняющую сокровенные желания человека, – рассказывает печальную повесть о своём предшественнике, который пошёл в эту зону, а потом был наказан: он разбогател. Один из спутников сталкера с иронией спрашивает: это что, наказание такое? Да, – отвечает путеводитель, – ибо вскоре он повесился. Это говорит о том, что небесные графы Монте-Кристо следят зорко за чистотой сердца.

Священник. Да, виноваты в этом личные человеческие страсти, но, как я уже обмолвился,… не только. Спаситель когда-то высказал Свой горький упрёк религиозной элите Израиля: сами вы не входите в царство небесное и хотящих войти не допускаете. Похоже, что и для нашей церкви это звучит не менее актуально. Я имею в виду опять же не какие-то грехи современных иерархов, а саму обстановку церковного, религиозного материализма, сложившуюся ещё задолго до революционной катастрофы русского православия, обстановку, во многом ставшую причиной этой катастрофы.
Органичное мистическое устремление, свыше данная потребность познания таинственного натыкается в церкви на прочнейшую стену, либо, как мы уже обсуждали, отбивающую эту потребность, низводящую её до провалов в земные страсти и пороки, либо отправляющую её во всевозможные мнимости тех самых искусственных подогревов. Добавлю ещё, что мы, церковники, несём немалую вину за возникновение всевозможных мистических сект, пятидесятников, хлыстов, в том числе и разного рода оккультных организаций, буйство экстрасенсорики, астрологии, уфологии и прочего подобного, где человеческое стремление к тайнам иного мира пытается найти себе удовлетворение. Собственно об этом ещё Иоанн Златоуст говорил. В одной из своих проповедей он задаёт вопрос: почему несмотря на повсеместное распространение христианства остаётся ещё огромное множество язычников? Затем предлагает совершенно очевидный ответ: да потому что мы, формальные христиане, на самом-то деле не христиане.

Философ. В связи с нашими рассуждениями о чёрных входах и лазейках в мистику я в качестве небольшого отступления хочу вспомнить, как во мне когда-то отчаянно заголосила тяга к потусторонней конкретике. И урезонил её во мне не кто иной, как Карлос Кастанеда, на котором я когда-то, как и многие у нас в конце 80-х, здорово завис и которого хотел бы от всего сердца поблагодарить. Поблагодарить именно за честность, с помощью которой я вовремя унёс от него ноги.
Действительно, очень сильно захотелось сунуть голову в иной мир, когда прочитал несколько его книг, особенно четвёртую – «Путь воина». Ух, как потянуло в нагваль: по-нашему, его, наверное, астралом правильно будет назвать. Плавно затем подхожу к концу этого восьмитомника. С восторгом читаю, как Дон Хуан дурачит какого-то правоверного католика, развешивая перед ним наисвятейшие религиозные образы, а потом преспокойно их сминает, как кусок пластилина. Абсолютно убедительно, что, будучи в нагвале (астрале), можно вылепить для визуального восприятия сколь угодно благолепные формы. И вот, воспев осанну Кастанеде, дохожу до неожиданного финала. Оказывается, все эти досмертные и посмертные пути в потустороннее имеют один конец. Сидит на том свете некий орёл, прекрасно изображённый в росписях древних ацтеков, и благополучно пожирает все человеческие существа, вбирая их земной опыт. Нет, знаете ли, участь птичьего корма мне как-то совсем не улыбается. Ещё раз спасибо Кастанеде за предупреждение: обойдусь как-нибудь без совершенства в нагвале, а орлика собой кормить не хочется.
И ещё на ту же тему. В конце девятнадцатого века наши русские ницшеанцы предъ-являли Владимиру Соловьёву претензию в том, что он уходит от диалога с ними по по-воду идеи сверхчеловека. На что наш великий мыслитель ответил, что ему всё равно, как там прыгал и будет прыгать Заратустра, а вот если его поклонники обозначат эсхатологию сверхчеловека, т.е. чем всё это должно кончиться в ином мире, поскольку человек смертен, то только в этом случае для него, Соловьёва, возникнет интересная тема для обсуждения. Но Ницше, как известно, довольствовался лишь размышлениями по ту сторону добра и зла, не заходя по ту сторону земной жизни человека.
А потому я бы хотел спроецировать соловьёвский вопрос перед всеми современными придверниками потустороннего, да и современными христианскими мистиками тоже, на который честно ответил Кастанеда. Ответ «не знаю» меня не устраивает: от такой двери я лучше отойду.

Богослов. Ваша осторожность, господин философ, очевидно, понятна любому здравомыслящему духовному искателю. А вот в список ищущих таинственного вне церкви предложил бы добавить ещё масонство. Уникальность масонов в том, что, реализуя ту самую устремлённость к мистике, они пошли по пути ментального конструктивизма, т.е. сами разрабатывают систему таинств, посвящений, знаков, своего рода интеллектуальную игру в мистику с высоконравственной окраской. Признаться, не отношусь к ним серьёзно ни в плане их положительного влияния на человечество, ни в плане страха перед их якобы дьяволопоклонством, борьбой с церковью и претензиями на мировое господство. Среди масонов достаточно много искренних христиан, но наверняка есть и тёмные личности, даже, быть может, и сатанисты, тем не менее, ничего такого ни в каких их тайных предписаниях не декларируется. Когда-то, еще будучи семинаристом, читал, как и все мои сокурсники, пресловутые «Протоколы сионских мудрецов», тоже поддался общей волне масонофобии, но скоро, конечно же, увидел очевидную фантастику и полную чушь всего, там написанного. Опровергать же серьёзно всю эту ахинею я вслед за Бердяевым считаю ниже своего достоинства.

Философ. А зря, сами подумайте, как же православная церковь может обойтись без своих врагов, кто-то ж должен ей козни строить. А иначе откуда же все наши нестроения? Если бы жидомасонов не было, их надо было бы придумывать. Так что, православные, берегите масонов, и особенно – с жидоприставкой.

Священник. Я вижу причину масонского тупика в христианстве в самом восприятии христианства масонами. Высший аспект в учении Христа для масонов сводится исключительно к нравственному идеалу, к заповедям, которые должны волевым образом исполняться в человеческом обществе. Но всё-таки Христос Своим вочеловечением и Своей искупительной Жертвой, в первую очередь, открыл людям конкретику познания Живого Бога, без чего, т.е. без пребывания в благодатном общении с Богом, никакое реальное исполнение нравственных заповедей невозможно. В лучшем случае возможны только внешние потуги на то.

Богослов. Более того, я даже склонен согласиться с некоторыми иудейскими богословами, в частности, с современным теологом Пинхасом Полонским, в том, что Христос не был новатором в проповедях идеала нравственности. Призыв ко всем добродетелям, в том числе и аскетическим, так или иначе можно найти и в иудейской, и в эллинской традиции. Вспомним, например, диалог Макария Великого со стоиками, где выясняется, что их аскетическая и нравственная жизнь по наружности ничем не отличается от жизни христианских подвижников. Единственно, чего не знали опытно стоики, – благодати Божией.

Философ. Да, а это уже, кажется, таинственная внутренняя конкретика. Вот хорошо бы ещё знать, как до неё добраться. На предлагаемые православными аскетами подвиги я лично не способен. И способных, признаться, не видел. Выходит, для современных христиан эта вещь в лучшем случае трансцендентальна, т.е. каким-то образом действует, но сознанием, опытом не ухватывается. Душевные переживания экзальтированных особ не в счёт. Встречал я некоторых дамочек, бывало, выходят со службы: ах, какой светлый, какой духовный батюшка, ах, какая благодать, просто коленки подкашиваются. Нет бы сказать по-человечески: ах, какая прелесть.
А в худшем случае подлинная благодать просто трансцендентна, т.е. вообще не касается тех, кто не исполняет предписания святых отцов «Добротолюбия».
Вот Мотовилову – тоже отнюдь не подвижнику – почему-то вдруг открылась чуть ли не в Фаворском свете, и неожиданно даже для самого Серафима Саровского, какая-то и для многих пустынников невиданная мера благодати. Что здесь можно сказать? Повезло парню. Впрочем, и тут, как и почти везде, за всё надо платить. Гонор-то у Мотовилова никуда после того не делся, и проявлял себя, как сейчас говорят, не по-детски, даже на фотографии его это достаточно хорошо заметно. А из его жизнеописания известно, что после одной надменной мысли вселился в него в виде тёмного облака демонический дух и несколько лет также не по-детски мурыжил в виде какого-то адского нефизического червя. Так что алчущим духовного прозрения при наличии пакета страстей в сердце есть смысл призадуматься, а потянут ли они последствия – затемнение после просветления, адекватное ему по амплитуде силы воздействия. Собственно, и Спаситель предупреждал об этом в образах строителя и полководца, которым необходимо рассчитывать свои силы (стройматериалы или численность войска), прежде чем начинать стройку или идти на войну. Вот я и призадумался когда-то, придя к уже озвученным выводам.
А кстати, мы ведь, кажется, уклонились от темы. Батюшка, если не ошибаюсь, обещал рассказать об источнике своего внутреннего перевоцерковления.

(продолжение следует)
Tags: жизнь церковная, книжная полка, размышления
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments