pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Конкретика православной духовности (игум. Антоний Логинов), Введение и ч. 1-я.

Планирую помещать этот труд на страницах своего ЖЖ во многих последующих частях, т.к. считаю его заслуживающим внимания и наверняка интересным для читателей. Книга издана очень ограниченным тиражом и в церковных лавках не распространяется.

КОНКРЕТИКА ПРАВОСЛАВНОЙ ДУХОВНОСТИ
диалоги о само- и богопознании

Посвящается памяти святых отцов: Симеона Нового Богослова, Серафима Саровского, Феофана Затворника и Силуана Афонского

Ермолинская пустынь

2015-2016
СОДЕРЖАНИЕ


БЛАГОДАТНАЯ ПОРЧА
Беседа первая. ДОРОГА ОТ ХРАМА
Беседа вторая. ЗАМЕЧАНИЕ БОГА
Беседа третья. ЧЁРНАЯ И БЕЛАЯ КОСТЬ
Беседа четвёртая. ДЖОНАТАН ЛИВИНГСТОН
Беседа пятая. НАЧАЛЬНОЕ ВВЕДЕНИЕ В ЭЛЕМЕНТАРНЫЕ ОСНОВЫ ДУХОВЕДЕНИЯ


Чтобы любить Бога надо знать Бога.
Преп. Серафим Саровский
Если самого себя ты не знаешь…, то как познаешь Творца?
Ты никогда ни от кого не скрывался, но мы, не желая придти к Тебе, сами скрываемся от Тебя
.
Преп. Симеон Новый Богослов

БЛАГОДАТНАЯ ПОРЧА

Какая бы экономическая, политическая и даже религиозно-конфессиональная погода ни стояла в данный момент на дворе, всегда найдутся желающие поинтересоваться и поговорить о том, что более существенно в человеческой жизни, о том, что оставляет далеко внизу свод социальных светил и облаков.
Обращаясь к таковой существенной теме, автор, будучи православным священником, мог бы при желании излагать свои мысли в традиционных рамках, т.е. с привлечением надлежащего множества святоотеческих цитат, ограничиваясь, по сути, лишь собственными связками между ними. Действительно, красноречивы и действенны были для своей эпохи проповеди свт. Иоанна Златоуста, однако же использование его риторических приёмов, как, впрочем, и стиля гомилетики, а также богословских изысканий рубежа XIX-XX веков, в эпоху нынешнюю вряд ли окажется эффективным. А потому хотелось бы, не обременяясь академическими требованиями, в непринуждённом разговоре, в затрапезных беседах подойти к православной духовности, к её конкретному существу несколько с другого боку. Ничего нового по большому счёту тут не сообщается, только лишь по счёту малому, памятуя весьма оригинальную рекомендацию свт. Викентия Лиринского: «Говоря новое, не скажи ничего нового». И это малое – всего лишь некий соус подачи авторских осмыслений и размышлений, адаптированный ко вкусу современного менталитета. Есть надежда под таким соусом избежать двух крайностей: с одной стороны – занудных сентенций, наполняющих подчас изнурительные проповеди о том, что грешить не надо, а надо верить в Бога и делать добро; а с другой, – занимательного богословия и популярной аскетики.
Речь здесь пойдёт о своеобразной порче, порче для мира сего, порче преп. Серафима Саровского, на которую сетовала когда-то блаженная Пелагея Дивеевская: «Меня Серафим испортил» («Дивеевская летопись», составленная сщмч. Серафимом (Чичаговым)). Автор тоже считает себя слегка тем же самым подпорченным и будет очень радоваться, если на кого-то он хоть в какой-то мере наведёт ту же самую порчу. Будет он и по-своему веселиться, если даже одного читателя удастся хоть как-то уязвить благодатной язвой.
Жанр диалога, безусловно, преследует цель оживления затрагиваемых здесь тем. При этом драматургическая задача художественного выписывания образов здесь почти не ставится, так что просьба к читателю не роптать на слабые различия в стилях разговора трёх предполагаемых собеседников. Тем не менее, многие фрагменты рассуждений имеют свои вербальные прототипы в реально происходивших беседах.
Не выдумывая имена и отчества, условно для взаимных обращений в тексте обозначим участвующего в диалоге семинарского преподавателя богословия – господин богослов, бывшего инженерно-технического работника, а ныне интересующегося философией и культурологией и к тому же обладающего некоторым стажем церковной жизни – господин философ. И, наконец, священника, протоиерея – батюшка или отче. Однако для читательского удобства изложение высказываний каждого из трёх персонажей предваряется соответственно обозначением их поприща: «Богослов», «Философ», «Священник».

Беседа первая. ДОРОГА ОТ ХРАМА

Богослов. Хочу с вами поделиться одной, на мой взгляд, довольно интересной мыслью, высказанной сегодня моим учеником на семинаре. Семинар был на тему «Церковь, церковность и воцерковление», и я предварительно на лекции попросил студентов подготовить свои краткие осмысления этих трёх понятий. По поводу церковности как состояния человека все сходились к представлению о сумме необходимых знаний Священного Писания и Предания плюс следование церковным уставам и канонам. Воцерковление же, в свою очередь, есть процесс получения таковых знаний (катехизация) плюс освоение церковных правил. Это достаточно просто. А вот что же такое сама Церковь?
Предварительно на лекции я озвучил мнение современных православных богословов о том, что строгое богословское определение Церкви вообще не возможно. Объяснял несостоятельность в качестве определения имеющихся на сегодня понятий о Церкви: катехизиса митрополита Филарета, Хомякова и Аквилонова. Сказал, что также склоняюсь к этой скептической мысли и предложил студентам подумать над собственным определением Церкви (а вдруг что получится, – сыронизировал) в полной уверенности, что в ответ услышу тишину. И представьте, встаёт один семинарист и робко провозглашает следующее: «Церковь есть органическое единство во Христе всех разумных (или личностных) существ, устремлённых к Богу Святым Духом и своей свободной волей».
На семинаре я виду конечно не подал, но в себе опешил, будучи не в состоянии сразу выявить несостоятельность такого определения. И до сих пор над ним думаю. Хорошо, что занятие тогда приближалось к концу, и я сказал, что за неимением времени дам свою оценку только что сказанного на следующем семинаре. Вот предлагаю и вам его на рассмотрение.

Священник. На мой взгляд, здесь достаточно ёмко и кратко выражены, по сути, все признаки Церкви. Видно, студент на славу поработал дома над такой формулировкой. Действительно, словосочетание «органическое единство», глава которого Христос, указывает на один из центральных образов Церкви, представленных апостолом Павлом, – человеческий организм. Понятие разумных (личностных) существ предполагает не только общество людей, но и ангелов. В свою очередь, устремлённость к Богу – главный признак этого общества, которое можно назвать Церковью. Мне лично здесь импонирует даже тот момент, что принадлежность к христианской конфессии сама по себе не является совершенно необходимым атрибутом для принадлежности к Церкви. Иначе бесплотные силы из неё бы выпадали. А вот представления о церковности и воцерковлении, которые вы назвали простыми, т.е. как бы само собой разумеющимися, меня на данный момент совсем не устраивают и тем более в контексте этого определения Церкви.

Философ. С точки зрения философии, это вполне классическое, как учил Аристотель, родо-видовое определение: род, можно считать, здесь – органическое единство, а вид – признаки и свойства элементов этого единства, т.е. существа разумные и устремлённые к Богу, и при том указано, Кем и чем устремлённые. У меня к таким теоретическим изысканиям нет претензий.
Богослов. Я как преподаватель, сами понимаете ли, всё-таки должен буду сделать хоть какое-то замечание, а то выходит, что какой-то семинарист взял да и определил Церковь в обход всех предыдущих богословских усилий. И замечание моё состоит в том, что понятия свободной воли вполне достаточно для характеристики устремлённости к Богу. Указание на Святой Дух можно опустить как лишнее слово в строгом определении, поскольку в проявлении личной устремлённости к Богу действие Святого Духа разумеется само собой как её Божественная причина.

Священник. С этим можно было бы, наверное, согласиться, если бы не одна серьёзная евангельская притча, в которой речь идёт о званных на Божественный брачный пир. Один из них таки на него пришёл, но оказался не в брачной, т.е. в грязной, одежде и был, как мы знаем, изгнан с пира. Наверняка ведь был устремлён к Богу, раз дошёл до того пира, но, увы... Получается, что реально до Церкви так и не добрался, поскольку само слово «церковь» (по-гречески, экклесия) означает собрание не призванных, а избранных. Есть и другие, быть может, менее прямые свидетельства Спасителя о том, что одной лишь веры в Божественность Иисуса Христа и устремлённости к Нему не достаточно для избранничества, т.е. реального пребывания в Церкви: «Есть много призванных, но мало избранных… Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!", войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного». Получается, что не всякая устремлённость к Богу вводит человека в Церковь, но лишь одухотворённая, очищающая одежды его души.
И в связи с этим я не могу поставить знак равенства между церковностью и знанием катехизиса плюс овладением внешних уставных навыков. То же самое воспринимается мной и в понятии воцерковления. Всё это призвано стать лишь средствами церковности как принадлежности к единой святой соборной и апостольской Церкви и соответственно, овладение этими средствами – лишь внешний способ воцерковления.

Богослов. Естественно напрашивается вопрос: а что же в вашем, отче, представлении как таковая церковность и как таковое воцерковление?

Священник. Попросту говоря, церковность – непосредственная связь с Духом Святым и ясное ощущение этой связи. Иными словами, – ЖИЗНЬ, заглавными буквами прописанная, а воцерковление – достижение этой связи, этой ЖЗНИ… «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа». Не только о Боге воцерковлённые должны знать, а Самогό Бога, который есть Дух.

Философ. Ох, ничего себе определеньице. И сколько тогда, интересно, у нас в РПЦ наберётся воцерковлённых элементов, членов, простите, церковного тела. Да и воцерковляющимся, современным оглашенным, про ясное ощущение непосредственной связи со Святым Духом, не знаю, кто из нынешних катехизаторов отважится возглаголати.

Священник. Я не собираюсь втискивать это определеньице в арсенал нашей богословской науки, но для меня на данный момент это так.

Философ. А вот меня на данный момент несколько другие определения нашей род-ной православной церковности посещают, и, главное, никак не могу от них отмахнуться.

Богослов. Да, да, что-то давненько, господин философ, не приходилось видеть вас в нашем храме. Помнится, почти год назад вы недалеко от меня на всех воскресных и праздничных службах стояли. Со здоровьем, если не секрет, проблемы или со временем?

Философ. Да в основном не с тем, и не с другим. Куда-то всё, как мне кажется, глубже пошло.

Богослов. В таком случае могу предположить, что вслед за многими новыми во-церковленцами вы каким-то образом наткнулись на барьер наших церковных негативов и отпрянули. Действительно, подчас диковатые реалии РПЦ, с одной стороны, как сор, который неуютно выносить из избы, а с другой, – как шило, которого в мешке не утаишь.

Философ. Нет, господин богослов, тут Вы тоже несколько промахнулись. С этими дикообразными реалиями я сталкивался ещё и до начала воцерковления. Но в подобном вопросе я придерживаюсь логики побывавшего в Ватикане еврея-неофита из новеллы «Декамерона»: если, несмотря на весь этот внутрицерковный кошмар, наша православная церковь ещё до сих пор стоит на земле, – значит, это воистину великая, вечная Церковь. Увы, причина моего отката от полагающегося мирянину практического общецерковного формата ещё глубже.

Богослов. Да уж вы прямо заинтриговали эдакой глубиной. Или вас сама по себе Церковь перестала устраивать?

Философ. Нет, Церковь сама по себе – Церковь с большой буквы, т.е. догматическое и в том числе нравственное её выражение – в теории устраивает, а вот церковность на практике – нет. И дело здесь не в дикообразных иголках, а в том, что их, как мне кажется, порождает.

Богослов. И что же, интересно?

Философ. …Абстракция. Да, именно абстракция православной духовной жизни. Точнее, абстрактность. А вместе с ней ещё вдобавок и абсурд. Точнее, абсурдизм. И если вы не против и не забросаете меня потом несвежими продуктами, я позволю себе распространиться в довольно негативном формате о том, что на данный момент видят очи мои в нашем земном храме, от которого ноги мои шагают всё дальше и дальше прочь.

Богослов. Ну, слава Богу, вы хоть догматическую основу Церкви не изволите ниспровергать. Судя по всему, ваши претензии так или иначе упираются в нравственную область. И где же там вам видится абстракция вперемежку с абсурдом?

Философ. Да, по сути, везде. Попробую пояснить. В какой-то момент все выпол-няемые мной нормы религиозной жизни стали восприниматься просто как некая благочестивая привычка. И не более того. Я помню какие-то довольно краткие моменты, которые действительно можно назвать духовными; в основном случались они на ранней стадии воцерковления и сопровождались внутренней теплотой, радостью, лёгкостью. Бывало, когда заходил в храм с до предела загруженной головой в неразрешимых проблемах, всё вдруг куда-то начинало отходить, становилось свободнее, спокойнее. Душа, помню, действительно умилялась от красивых и хорошо исполняемых песнопений, сама собой шла молитва. Такие переживания во многом меня и подвели к крещению, а затем и к воцерковлению. С жаром принялся изучать последовательность службы, хотелось во всём разобраться, проглатывал богословскую и аскетическую литературу, в общем, можно сказать, горел церковностью. Но потом всё это куда-то испарилось или остыло, или, по-жалуй, выродилось в рутину регулярных хождений в храм, вычитываний утренних и вечерних молитв, периодических исповедей и причащений и всем прочим из той же области. В церкви на службах начался просто, простите, мой отстой под благочестивый фон пенья и чтенья. Сознание если и способно бывает сфокусироваться на молитве, то только собственной, а вовсе не на той, что поют и читают в данный момент. В итоге осталась одна внешняя абстрактность при полном отсутствии внутренней конкретики, осталась отвлечённость религиозных проявлений, слов и действий от предполагаемой духовной насыщенности. Для меня же лично духовное не может восприниматься безотносительно внутреннего ощущения, переживания. Я не могу принять убеждения некоторых моих знакомых православных в том, что благодать в таинствах и в молитвах действует сама по себе в силу их совершения помимо её конкретного восприятия человеческим сознанием, сердцем, по католической формуле ex operе operato. Мне такой подход в корне чужд.
Когда я занимался своей научной работой, а потом ещё преподавал в институте, у меня было то самое внутреннее горение: меня тянуло на работу и к работе. Кроме по-строений теоретических конструкций, меня вдохновляли всевозможные изыскания преподавательской методики. Когда самостоятельно изучал различные философские системы, мне доставляло огромное удовольствие конгениально прочувствовать мировосприятие того или иного мыслителя, т.е. увидеть бытие его глазами. Такой же путь своего рода сотворчества я проходил и в соприкосновении с художественными шедеврами. Там у меня была, даже, можно сказать, кипела жизнь. А здесь всё, к сожалению, омертвело.

Богослов. Иными словами, вы оплакиваете утерю религиозного вдохновения и своё охлаждение считаете достаточной причиной, чтобы вообще оставить все духовные усилия в недрах церковной жизни? Но, быть может, здесь имеет место в определённом смысле закономерный духовный кризис, который нужно просто перетерпеть, пережить, как выпадение молочных зубов, а потом, глядишь, каким-то образом наступит и оживление, вырастут зубы коренные?

Философ. Да, да, именно так я и воспринимал всё это в начале своего остывания. Продолжал заставлять себя, как положено, ходить, читать и вычитывать, пока не начал делиться своими кризисными мыслями с некоторыми уже давно воцерковлёнными знакомыми. А у них-то ведь, по сути, оказалась та же самая отвлечённость. Говорят, тоже вся религиозность превратилась за много лет в какую-то благочестивую привычку, автоматизм. Спрашивал, пробовали ли синхронно молиться в соответствии с текстами, на-пример, канона, читаемого на утрени. Большинство даже и не пробовало. А кто пробовал, то признаются, что результат практически нулевой. Однако опускать давно устоявшиеся правила как-то неуютно, да и опасно: а вдруг вообще начнёшь ещё дальше отходить от Бога. Так вот и приходится отрабатывать своего рода абстрактную православную барщину: авось, на том свете зачтётся – хотя бы на сковородку не посадят. А реальная тяга ума и сердца, конкретная устремлённость, вдохновение – у кого куда: семья, работа, политика, бизнес и прочее посюстороннее, включая развлечения. Единственное, что реально стимулирует сердечную молитву, – скорбные встряски: болезни и разновсяческие внутренние и внешние удары. Поэтому ощущаю себя мужиком, который, по пословице, не перекрестится, пока гром не грянет.

Богослов. Трудно будет не согласиться с фактом нашей общей поражённости мужицким синдромом, иными словами, зависимости вспышек религиозности от грома. И о себе могу сказать нечто подобное. Во многом меня стимулировали в своё время, да и по-ныне стимулируют мои богословские изыскания, также и преподавательская методология, в общем, творческие импульсы. Однако же я не склонен поддаваться пафосу Бердяева, провозглашая некий вид поклонения творческому началу в человеке. Мне сдаётся, что вы, господин философ, в какой-то степени близки к такому поклонению, остро ощутив вслед за Бердяевым неприязнь, как вы выразились, к рутинной, абстрактной религиозности. Я всё же считаю, что она необходима за неимением чего-то более вдохновляющего. К тому же всё-таки хоть и не часто, но какую-то отраду, награду душе приносят и молитвы, и, конечно же, причащение. А, кроме того, это так или иначе зависит от наших усилий. Стоит ли на приведённых вами основаниях становиться на путь расцерковления, как назвал этот процесс игумен Пётр (Мещеринов)?

(продолжение следует)
Tags: жизнь церковная, книжная полка, размышления
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments