pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Памяти пророка

Вокруг великой личности всегда велись и будут вестись споры. Человек подобного масштаба может вызывать непонимание, недоумение, даже неприятие по самым разным причинам. В том числе и из чувства зависти, соперничества среди некоторых коллег по перу. Или просто из желания выделиться, быть услышанным, возвыситься в тени великого человека? Как по Крылову примерно: «Ай, моська, знать она сильна, что лает на слона»…

Вспоминаю, что сама кончина Александра Солженицына 10 лет назад (он немного не дожил до своего 90-летия) вызвала лишь повод у некоторых подобных людей позубоскалить и позлорадствовать. Но все подобные выпады, разумеется, мимо цели; они немощны и смешны. Если заслуживает внимания критика взглядов писателя, то со стороны личностей не меньшего масштаба и дарования. Каким был, например, отец Александр Шмеман, хорошо знавший и любивший А.И. и в то же время не скрывавший определенных разногласий с ним.

Вот отрывки из его «Дневников».

«Мне же кажется, вернее — я убежден, что если исходным целительным у Солженицына был его «антиидеологизм» (см. мою «Зрячую любовь»), то теперь он постепенно сам начинает опутывать себя «идеологией», и в этом я вижу огромную опасность. Для меня зло — прежде всего в самой идеологии, в ее неизбежном редукционизме и в неизбежности для нее всякую другую идеологию отождествлять со злом, а себя с добром и истиной, тогда как Истина и Добро всегда «трансцендентны». Идеология — это всегда идолопоклонство, и потому всякая идеология есть зло и родит злодеев… Я воспринял Солженицына как освобождение от идеологизма, отравившего и русское сознание, и мир. Но вот мне начинает казаться, что его самого неудержимо клонит и тянет к кристаллизации собственной идеологии (как анти, так и про). Судьба русских писателей? (Гоголь, Достоевский, Толстой…) Вечный разлад у них между творческой интуицией, сердцем — и разумом, сознанием? Соблазн учительства, а не только пророчества, которое тем и сильно, что не «дидактично»? Метеор, охлаждающийся и каменеющий при спуске в атмосферу, на «низины»? Не знаю, но на сердце скребет, и страшно за этот несомненный, потрясающий дар…»
(Четверг, 14 ноября 1974)

«Письмо от Никиты (Струве – свящ. Ф.): о «нашей» третьей эмиграции, то есть нью-йоркской: Литвинов и Ко. — «…ради общего дела и, в каком-то смысле, “Вестника” ее нужно приласкать. Конечно, за деревьями они не видят леса. Они не понимают или не хотят понять, что А.И. — явление мировое, первый русский человек после смерти Толстого, дошедший до сознания десятков миллионов. Что рядом с этим фактом реплика или еще какие-нибудь писульки, в которых А.И. не сумел обуздать силу? А они об этом всерьез. Шрагин пишет: “От великого до смешного — один шаг”. Смешно не это, а думать, что реплика имеет хоть какой-либо вес против величия всего его творчества! Мы все еще не раз будем страдать от несоответствия эмпирического облика А.И. с его историческим значением, его относительной (неизбежно) публицистики с почти безошибочным художественным творчеством…»
(Четверг, 12 декабря 1974)

«...Вчера почти весь день до всенощной, не отрываясь, читал нового Солженицына, «Бодался теленок с дубом». Опять шестьсот страниц! Что же это за стихийная продукция! Под свежим впечатлением написал письмо Никите:
«Вчера весь день, не отрываясь, читал — и прочел — “Теленка”. Впечатление очень сильное, ошеломляющее, и даже с оттенком испуга. С одной стороны — эта стихийная сила, целеустремленность, полнейшая самоотдача, совпадение жизни и мысли, напор — восхищают… Чувствуешь себя ничтожеством, неспособным к тысячной доле такого подвига… С другой же — пугает этот постоянный расчет, тактика, присутствие очень холодного и — в первый раз так ощущаю — жестокого ума, рассудка, какой-то гениальной “смекалки”, какого-то, готов сказать, большевизма наизнанку… Начинаю понимать то, что он мне сказал в последний вечер в Цюрихе, вернее — в горах: “Я — Ленин…”. Такие люди действительно побеждают в истории, но незаметно начинает знобить от такого рода победы. Все люди, попадающие в его орбиту, воспринимаются, как пешки одного, страшно напряженного напора. И это в книге нарастает. В дополнении 1973 года — уже только Георгий Победоносец и Дракон и “график” их встречного боя. Когда на стр. 376 читаю (в связи с самоубийством Воронянской, открывшим шлюзы Архипелага): “…ни часа, ни даже минуты уныния я не успел испытать в этот раз. Жаль было бедную опрометчивую женщину… Но, достаточно ученый на таких изломах, я в шевелении волос теменных провижу — Божий перст! Это ты! Благодарю за науку!” (что-де приспело время пускать Архипелаг), мне страшно делается. Начало гораздо человечнее, изумителен Твардовский, но чем дальше — тем сильнее это “кто не со мной, тот против меня”, нет — не гордыня, не самолюбование, а какое-то упоение “тотальной войной”. Кто не наделен таким же волюнтаризмом — того вон с пути, чтобы не болтался под ногами. С презрением. С гневом. С нетерпимостью. Все это — по ту сторону таланта, все это изумительно, гениально, но — как снаряд, после пролета которого лежат и воют от боли жертвы, даже свои… А почему не поступили, как я, как нужно? Вот и весь вопрос, ответ, объяснение. Еще по отношению к Твардовскому еще что-то от “милость к падшим призывал” . А больше — нет, нет самой этой тональности, для христианства — центральной, основной, ибо без нее борьба со Злом понемногу впитывает в себя зло (с маленькой буквы) и злобу, для души столь же гибельные. Только расчет, прицел и пали! Книга эта, конечно, будет иметь огромный успех, прежде всего — своей потрясающей интересностью. Мне же после нее еще страшнее за него: где же подлинный С.: в “первичной” литературе или вот в этой — “вторичной”, и какая к какой ключ? Или же все это от непомерности Зла, с которым он борется и которое действительно захлестывает мир? Но и тогда — оправдывает ли она , эта непомерность, хоть малейшую сдачу ей в тональности? Что нужно, чтобы убить Ленина? Неужели же “ленинство”? Сегодня за Литургией, но еще весь набитый этим двенадцатичасовым чтением, проверял все это. И вот чувствую: какая-то часть души говорит “да”, а другая, еще более глубокая, некое “нет”. Слишком и сама эта книга — расчет, шахматный ход, удар и даже — сведение счетов, чтобы быть до конца великой и потому до конца «ударом». Но, может быть, я во всем этом целиком ошибаюсь, и Вы, со свойственной Вам трезвостью и чувством перспективы, да и литературным чутьем, — наставите меня на путь истинный. Во избежание недоразумения добавлю: считаю его явлением еще, может быть, более грандиозным, чем думал раньше, — исторически. Но вот — духовно, вечно (в перспективе пушкинского “Памятника”) — тут мучительные сомнения. А посему — взываю к Вам…»»
(Воскресенье, 16 февраля 1975)

Как ни странно, мне самому эта книга попала в первый раз еще в 1985 году, когда я впервые в жизни кое что узнал о Солженицыне. Тогда был просто шок от частичного, фрагментарного и далеко не полного чтения этой книги (в те годы только краем уха обычно слышно было о разной "подрывной" или "антисоветской" литературе, а тут эта самая откровенная антисоветчина, и притом с разоблачением, прямыми пассажами, хотя сама книга далеко не только об этом). Естественно, в мои 18 лет тогда многое было непонятым. Потом перечитывал ее неоднократно и позже, прежде чем удалось ознакомиться с «Архипелагом» и многим другим, и когда уже в перестройку на страницы разных журналов выплёскивалась полемика между "западниками" и "почвенниками" в литературе и публицистике, то очень многое как раз стало ясно в свете того расклада, который изобразил писатель в своих очерках литературной жизни 1960-70-х годов. Вообще, чувствуется нечеловеческая харизма от всей книги (как, впрочем, от всей жизни писателя), которая восхищает, завораживает, увлекает. Сейчас понимаешь, какие необозримые искушения могут сопровождать талантливых людей и, тем более, гениев подобного масштаба. Где от святости и пророчеств – один шаг в бездну. Как писал Григорий Померанц, многолетний оппонент Солженицына, "Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в битву за добро, за истину, за справедливость, - и так шаг за шагом до геенны огненной и Колымы. Все, что из плоти, рассыпается в прах: и люди, и системы. Но дух вечен, и страшен дух ненависти в борьбе за правое дело. Этот герой, окруженный ореолом подвига и жертвы, поистине есть князь мира сего. Он увлекает, он соблазняет малых сих (и даже больших, по человеческому счету). И благодаря ему зло на земле не имеет конца".
Тогда, сильно любя Солженицына, я недоумевал по поводу этих слов Померанца, считая, что он просто оговаривает писателя. Сейчас готов больше признать его правоту.

Справился ли Солженицын в конечном счёте с этими искушениями? С уверенностью можно утверждать, что да. Сколько ни было на него нападок в эмигрантской прессе 80-х годов, он не отвечал своим оппонентам теми же приемами. Он чаще всего в последние годы вообще не отвечал. Зато, будучи одним из немногих, кто оказался выжат и выжит из своей родной страны, он возвратился обратно в разгар всеобщего раздрая, когда многие его соотечественники искали повод для добровольного отъезда, теперь уже не столько по политическим, сколько по экономическим причинам. И еще нужно поискать того, кто так любил Россию и продолжал верить в нее! Мне самому не раз приходилось удивляться этой вере… Как-то его спросили по приезде насчет обстановки в России и полученной ей свободы, на что он ответил кратко и исчерпывающе: "Свободы много, правды мало".

И уже в этой «другой России», которую он так страстно предвосхищал и приближал, он оставался одинок и неслышим. А в последние годы перед кончиной даже забыт. Мне он напоминал чем-то пророка Иеремию, плачущего по Израилю.

«Вспомнил Иерусалим, во дни бедствия своего и страданий своих, о всех драгоценностях своих, какие были у него в прежние дни, тогда как народ его пал от руки врага, и никто не помогает ему; неприятели смотрят на него и смеются над его субботами.
Тяжко согрешил Иерусалим, за то и сделался отвратительным; все, прославлявшие его, смотрят на него с презрением, потому что увидели наготу его; и сам он вздыхает и отворачивается назад
» (Плач 1, 7-8).
«Вспомни, Господи, что над нами свершилось; призри и посмотри на поругание наше (…). Отцы наши грешили; их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их. Рабы господствуют над нами, и некому избавить от руки их» (Плач 5, 1-8)

«Надо понять, что после того, чем мы заслуженно гордились, наш народ отдался духовной катастрофе Семнадцатого года… Наши отцы и деды, «втыкая штык в землю» во время смертной войны, дезертируя, чтобы пограбить соседей у себя дома, - уже сделали выбор за нас – пока на одно столетие, а то, смотри, и на два… Не "гордиться" нам, не протягивать лапы к чужим жизням, -- а осознать свой народ в провале измождающей болезни, и молиться, чтобы послал нам Бог выздороветь, и разум действий для того».

«Приходится признать, что весь ХХ век жестоко проигран нашей страной; достижения, о которых трубили, все мнимые… Мы сидим на разорище
» («Как нам обустроить Россию»).

«Русский народ в целом потерпел в долготе XX века — историческое поражение, и духовное, и материальное. Десятилетиями мы платили за национальную катастрофу 1917 года, теперь платим за выход из неё — и тоже катастрофический. Мы сломали не только коммунистическую систему, но доламываем и остаток нашего жизненного фундамента.»

«Поражает это бесчувствие русских к русским! Редко в каком народе настолько отсутствует национальная спайка и взаимовыручка, как отсутствует у нас. Может быть — это только нынешний распад? или свойство, врезанное в нас советскими десятилетиями?» («Россия в обвале»).

А уж о нынешнем российско-украинском конфликте, которому пока не видно конца, писатель предупреждал, как в воду глядя:

"Сегодня отделять Украину -- значит резать через миллионы семей и
людей: какая перемесь населения; целые области с русским перевесом;
сколько людей, затрудняющихся выбрать себе национальность из двух;
сколькие -- смешанного происхождения; сколько смешанных браков -- да их
никто "смешанными" до сих пор не считал. В толще основного населения
нет и тени нетерпимости между украинцами и русскими.
Братья! Не надо этого жестокого раздела! -- это помрачение
коммунистических лет. Мы вместе перестрадали советское время, вместе
попали в этот котлован -- вместе и выберемся.
И за два века -- какое множество выдающихся имен на пересечении
наших двух культур. Как формулировал М. П. Драгоманов: "Неразделимо,
но и не смесимо." С дружелюбием и радостью должен быть распахнут путь
украинской и белорусской культуре не только на территории Украины в
Белоруссии, но и Великороссии. Никакой насильственной русификации (но
и никакой насильственной украинизации, как с конца 20-х годов), ничем
не стесненное развитие параллельных культур, в школьные классы на
обоих языках, по выбору родителей.
Конечно, если б украинский народ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО пожелал отделиться
-- никто не посмеет удерживать его силой. Но -- разнообразна эта
обширность, и только МЕСТНОЕ население может решать судьбу своей
местности, своей области,-- а каждое новообразуемое при том
национальное меньшинство в этой местности -- должно встретить такое же
ненасилие к себе.
Все сказанное полностью относится и к Белоруссии, кроме того, что
там не распаляли безоглядного сепаратизма.
И еще: поклониться Белоруссии и Украине мы должны за чернобыльское
бедовище, учиненное карьеристами и дураками советской системы, -- и
исправлять его, чем сможем."


Известна судьба пророка Иеремии: гневаясь на грозные его предупреждения и призывы к покаянию, старейшины иудейские бросили пророка в темничный ров, наполненный зловонной тиной, где он едва не умер. А в конце концов его убили. Солженицын, пусть и далеко не всеми признанный, ушел из жизни в куда более человечных условиях, где разве что едкие колкости в его адрес иногда отдавали этим зловонием. И то слава Богу!

А буквально на днях так случилось, что я зашел в книжный магазин "Москва" на Тверской, и мне попался толстый сборник разных статей, критически заостренных и направленных в целом на разоблачение писателя (там и критика "слева" Роя и Жореса Медведевых, и критика "справа" патриотически ориентированных публицистов, которых особенно возмущает завышенная в несколько раз оценка Солженицыным жертв сталинских репрессий; как будто бы если не 60 миллионов жертв было за период 1918-1953 гг., а 10 млн., то это само по себе оправдывало бы тот тоталитарный режим!). Полистал, и бросилось в глаза следующее. Варлам Шаламов, например, критиковал Солженицына за "лакировку" лагерной действительности, выразившись примерно так, что это не лагерь, а курорт, изображенный в "Одном дне Ивана Денисовича". В то же время другие статьи тут же по соседству обвиняют писателя в очернении советской действительности, в клевете на неё... Составителям сборника следовало бы уж определиться тогда, а то курьёзно как-то выглядит: то он лакировщик получается, а то клеветник. Но видимо им любая критика по сердцу, лишь бы в чем-то упрекнуть или уколоть. Разумеется, это вовсе не значит, что Солженицын не уязвим для критики! - о. А. Шмеман и Г. Померанц как раз показали, что нет.

Один из друзей по ЖЖ также высказался:
https://buyaner.livejournal.com/196692.html#comments
Tags: in memoriam, книжная полка, размышления
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments