pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

Забытый текст забытого автора.

Довольно острый, может быть, отчасти спорный, но весьма актуальный, на мой взгляд.


М. Курдюмов. «В Фаворском свете» («Путь», №17, 1929)

(Это псевдоним некой Марии Каллаш, скончавшейся в эмиграции во Франции в 40-х годах прошлого века и печатавшейся неоднократно в бердяевском журнале "Путь". Статью даю в сокращении.)


Церковь земная совмещает в себе, как и каждый человек, телесное и духовное начала. В ней Марфа и Мария в теснейшем родстве, в близости почти неразрывной. Но Марфа приемлется Христом, когда она в гармонии со своей сестрой. Марфа плачущая встречает Христа: «Господи, если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог». (Иоанна, гл.11). И те же слова произносит, увидя пришедшего Учителя, Мария. В этот момент скорби и веры Марфа и Мария одно.
Марфу, как и Марию, Церковь называет святой, но Евангелие повествует о том моменте, когда Христос противопоставляет двух сестер. В человеческой своей озабоченности, в поглощенности нужным и существенным для тела Марфа почти упрекает Христа за то, что Он оставил ее в эту минуту без всякого Своего внимания…
«Марфа же заботилась о большом угощении» - рассказывает евангелист… Понятна по земному обида на беспечность сестры, которая на нее одну возложила всю тяготу домашних хлопот и, вместо помощи, вместо совместной работы с сестрой, «села у ног Иисуса и слушала слово Его».
По человечески Мария заслуживает осуждения, Мария, забывшая о доме своем, о своем домашнем долге. Но Христос не ее, а Марфу укоряет за излишек поглощенности этим домом и этим домашним долгом. Христос, говоривший: «кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» - перед лицом двух сестер отрицает земной долг во имя высшего призвания…

Мы во всей остроте переживаем теперь этот отрыв небесного от земного в нашей Церкви, в нашей церковной жизни.
Мария «у ног Иисуса». Марфа в заботе, в муке, в слезах земной скорби «пекущаяся о мнозем».
Она не видит и не понимает, что Мария «слушает слово Его».
За век нашей русской истории мы привыкли воспринимать и ценить нашу Церковь в целом именно как Марфу, которая заботится о доме, где хочет принять Учителя.

Домостроительство Марфы было воистину велико во многом, от первых киевских князей, насаждавших христианство в языческой прежде стране, до Никона патриарха, проводившего церковную реформу исправления богослужебных книг. Императорская Россия в церковном отношении тоже хотела по-своему быть Марфой, бюрократическими приемами утверждая и регламентируя благочестие в огромной стране.
Потребность этого домостроительства всосалась в нашу плоть и кровь настолько, что мы в большинстве уже разучились различать Церковь и Россию, Отечество Небесное от отечества земного, Государство Российское от «Царства не от мира сего»…

В русской церковной жизни по преимуществу нас занимает и поглощает ее формальная сторона – организационная, административная, каноническая, вообще устроительная. Канон, как таковой и в буквальном и в более широком смысле этого слова был всегда для нас камнем преткновения и одновременно великим соблазном, заслонявшим часто самое существо веры.

Не будет ошибкою утверждать, что в русском историческом Православии, кроме отдельных единиц, преобладало и господствовало начало Марфы. Такова была наша историческая судьба: сначала мы устраивали дом, потом стерегли его и обороняли то от «поганых», то от «латинян», то от всяких ересей, приходивших извне и изнутри. Берегли букву, обряд. И буква обряда стала догматом настолько, что при Никоне раскол разодрал русское Православие донизу…
Обряд и устав церковный мы изучили до совершенства, до остроты каждой детали, до чувства каждого оттенка в нем. Все силы своего ума и сердца, весь свой художественный гений русский народ в течение веков отдавал целиком культу обряда. Без преувеличения мы можем сказать, что хотя мы и приняли Православие от греков, но русский православный «чин», весь стиль мы создали сами, тончайше перечеканив его, вложив в него свой ритм, свой вкус, свой религиозно-эстетический пафос.
Этот стиль проникал насквозь не только церковную жизнь, но и частный быт, который с внешней стороны невольно казался как бы продолжением церковного обряда…
Для старой Московской Руси в обрядовой молитве, обрядовом быту заключалась вся полнота христианского благочестия – весь «закон и пророки».

Иоанн Грозный в наших глазах является чудовищем и извергом. Позднейший исследователь его личности и его эпохи (проф. Р. Ю. Виппер, Москва, 1922) стоит на иной точке зрения: на фоне своего века Грозный отнюдь не кажется исключительным злодеем. Если многое в его поступках было следствием его душевной неуравновешенности и излишней жестокости, то общий характер его действий не дисгармонирует особенно с духом того времени. В доказательство правильности такой оценки достаточно всмотреться ближе в предшественников Грозного на Московском престоле. Если они и уступят Иоанну IV в количестве казней, то в смысле нравственного уровня едва ли окажутся выше его. И все они, государи московские, при этом благочестивы, т.е. начитаны в Св. Писании и строги в исполнении обряда и устава…

Московское государство в период своего «собирания» и утверждения было особенно не разборчиво в средствах по пословице «лес рубят – щепки летят»… Это был период страшного огрубения нравов. В государстве Московском и следа не осталось той чисто христианской настроенности, которой были проникнуты некоторые князья киевского и удельного периодов. Но огрубение нравов, не отделив и не удалив Московскую Русь и ее правителей от Православной Церкви, заставило их самое Православие воспринимать и усваивать иначе.
Основную заповедь Христа, краеугольный камень истинного христианства – «да любите друг друга» - тогдашняя эпоха в массе своей принять и понять во всей ее глубине, конечно, не могла… Подвиг святого, кротость его духа умиляли верующих, заставляли их вздыхать о «граде небесном», но не пробуждали любовного и заботливого внимания к человеку, живущему «в мире». Благочестивое настроение вызывало как раз обратное: небрежение, а порою и отвращение к миру «во зле лежащему».

«Образ Божий» почти не замечался в мирском человеке, его искали в келье, в скиту, вообще «за оградой».
В представлении старо-московских людей ограда разделяла собою две совершенно противоположные сферы жизни: в одной святость и спасение, в другой грех и погибель…
Если не удавалось «затвориться в ограде» навсегда, то необходимо было от времени до времени припадать к святыне устава, вдыхать самый воздух монастырский и от достатков грешного мира нести в обители свою лепту. Щедрая жертва на монастыри облегчала душу. И монастыри богатели. Многие из них, владея огромными вотчинами, всецело поглощались хозяйственными и торгово-промысловыми заботами. Игумены, да и сами монахи сплошь и рядом далеко отступали от идеала «ангельского жития», но это не подрывало веры в самодовлеющее значение монашеского клобука…

В миру обыкновенные грешные люди и создаваемая ими «житейская суета»; мирскую жизнь изменить трудно, да и стоит ли вообще ее менять? «Мирской грех» безнадежен, зато в обителях все «по чину». Стройность и отчетливость обрядовой жизни, хотя бы чисто внешняя, восхищала одновременно и религиозное, и эстетическое чувство русских людей. Самое соприкосновение с «благолепием» утешало и насыщало сердца. Но за воротами монастырскими сейчас же начиналось царство греха… Вчерашний усердный богомолец, с «воздыханиями» отбивавший поклоны без счета, благоговейно взиравший на братию монастырскую, зачастую, сегодня «брата своего» в миру просто не замечал, безучастно глядя мимо. Он мог и погубить его без особенного раскаяния внутреннего, ибо смущенной совести всегда представлялась возможность успокоиться, заплатив долг строгим постом, долгим стоянием за долгими службами и, наконец, самым благочестивым делом – жертвою на монастыри. Но зато гораздо страшнее согрешить против устава – оскорбить среду или пятницу неподобающей пищей…

Православие являлось неким драгоценным ларцом, который открывался лишь для немногих, являя им истинный дух Христовой веры, тогда как рядовая масса ничего не видела, кроме его наружных украшений, на которых тонкий и замысловатый византийский рисунок своеобразно переплетался с русским художественно-бытовым узором.
Впрочем, поклонение наружной, золотой резьбе и яркой росписи «ларца» сохранялось в России до конца синодальной Церкви. Если простой народ иногда чувством чистой веры и проникал интуитивно в его внутренние сокровища, то усвоить их и закрепить в своем сознании он все же не мог. Оттого в толще народной жизни и получалась пестрая смесь ревностного благочестия с диким и грубым бытом: в большие праздники благоговейное стояние за литургией тотчас сменялось пьяным буйством тут же у паперти сельского храма, а заупокойно-напутственные молитвы по усопшем – безобразной языческой тризной…

Теперь мы очень склонны идеализировать и переоценивать прошлое, но идеализация эта меньше всего помогает ответить на вопрос: почему так легко и скоро обрушился в первые же дни революции благочестивый «святорусский» уклад? Конечно, в нем самом прежде всего были какие-то рычаги, которые можно было повернуть в обратную сторону и произвести крушение. А рычаги эти были выкованы из глубочайших противоречий между верой и делами…
Характерной чертой русского полуверия было забвение заповеди о любви к ближнему, о любви к человеку, вернее говоря извращенное ее понимание. Неуверенная «ревность по Бозе» человека сводила на нет. Борьба с грехом и ненависть к греху простиралась и на согрешившего. Вместо того, чтобы видеть в нем «немощной сосуд», жертву соблазна, в нем видели «сосуд диавольский», которому не должно быть ни малейшей пощады. Оттого за пределами правой веры человек уже совершенно переставал существовать: он был «поганым». Ересь рассматривалась не как заблуждение и духовная болезнь, требующая духовного же врачевания силой убеждения и любви, а как угрожающая всем отвратительная зараза, которую нужно истреблять вместе с зараженным. Физическое насилие- телесное наказание, пытка и казнь, - вот орудия борьбы, дозволенные не только по отношению к «неверным» и «отступникам», но в известной мере и по отношению к своим православным, для должного религиозного назидания. Протопоп Аввакум, мужественно перенесший и муки, и смерть за старый обряд, человек огромного духовного горения, в бытность свою соборным настоятелем в Москве, сажал на цепь в церковном притворе подчиненных ему священников за опоздание к утренним службам. Проф. Каптерев («Патриарх Никон и Царь Алексей Михайлович»)… приводит необычайно интересный документ: повествование старого инока о том, как его поучал в обители наставник праведному житию. Поучение состояло в жестоких ежедневных побоях, причинивших в конце концов непоправимые увечья. Но повествователь ничуть не ропщет на своего духовного руководителя, а с умилением и благодарностью вспоминает о том, как он «был бит на всякий день» чем попало: - и что его (наставника) святым ручкам не прилучится, тем он меня и бил». На закате своей жизни искалеченный старец-монах, оглядываясь на свою изуродованную плоть, радуется ее полнейшей немощи и проводит характерную параллель между грешным человеческим телом и тестом в монастырской хлебопекарне: чем больше бьют тесто, тем оно более бывает и чем больше бьют и уродуют тело, тем больше очищается душа»…

«Ревность по Бозе», даже самая искренняя и пламенная, человека оставляла в стороне, в забвении и небрежении. Она рвалась к Христу-Богу, она призывно взирала на Его суровый и строгий Лик на старой иконе, но Христа-Человека, Сына Человеческого как будто не знала совсем… Как бы не понятым, не замеченным оставалось и освящение человека, самой плоти человеческой, Богочеловеком Христом… Жития святых, повествующие о строгом посте и покаянной молитве, о тяжких подвигах умерщвления плоти, наставительные поучения с угрозой вечными муками в геенне огненной – вот что владело мыслью и сердцем верующих людей старой Руси… Беседа Христа с самарянкой, Нагорная проповедь, великое откровение Тайной Вечери в Евангелии от Иоанна – вообще вся лучезарность евангельская оставалась почти не понятой, не приближалась к сердцу, не входила в него…
Прежняя, веками создававшаяся «лепота» «святой Руси» рассыпается в прах под ногами все топчущего человека – зверя. Хуже и страшнее, чем во дни смуты пробуждается «окаянное» в русских людях. И «окаянное» это свое, а не наносное, как думают. Оно гнездилось в потемках русской души с давних пор. Еще когда никто не слышал проповеди безбожия и материализма, на рубеже XVI и XVII вв. «православная» толпа выволакивала на Красную площадь Патриарха Гермогена и едва не убила его, Первосвятителя всея Руси. В старину и Церковь и Государство держали русского человека страхом, пасли его «жезлом железным». И чуть выпадет жезл из ослабевших рук и спадут оковы страха – зверь «окаянства» поднимается во весь рост…

Небеса и бездна как бы одновременно разверзлись в России и противостоят друг другу. Так на каждом шагу. Но свет небесный достигает почти повсюду; Церковь же в своей великой любви безбоязненно идет ко всякому согрешившему, ибо она с прозорливой снисходительностью отличает беса от бесноватого…
Одного, однако, нельзя не заметить каждому, кто хоть на момент близко соприкоснулся душой с преображением Русского Православия: случилось чудо. Чудо обновления церковного, подобное чуду обновления икон.
Оба эти чуда таинственно связаны между собой и сопутствуют одно другому; быть может одно отображает другое…
Как в чудесах Христовых была своя, если так можно выразиться, иерархичность, так и в чудесах, являемых вере во Христа, тоже есть своя иерархичность, свое качественное различие.

Воскресший Лазарь выходит из гроба перед всеми собравшимися к Марфе и Марии иудеями, но преобразившийся на Фаворской горе Господь досягаем взору лишь трех избранных учеников.
Преображенное Православие не умаляет святости истинного и великого в древнем и более позднем русском благочестии: за века накопляемые в отдельных источниках сокровища веры и духа ныне слились как бы в общий церковный поток, и сила этого потока каким-то новым крещением омывает верующие русские души. Отблеск Фаворского света озаряет Русскую Церковь в наши дни с самой Ее иерархической вершины – на белом куколе Исповедника – Патриарха сияют эти святые лучи и упадают на самых скромных пастырей, в силе духа совершающих свое служение.

Нетронут древний Лик православной иконы, не прикоснулась к нему человеческая рука, но вдруг сами собою просияли потускневшие за века краски, определились отчетливо линии – точно упала скрывающая божественный образ пелена.
Преображенной Церкви вручены полностью все пять талантов евангельской притчи и самая трудная заповедь «оставить отца и мать» для следования за Христом. Древняя Русская Церковь с героическим самоотвержением повиновалась древней заповеди «чти отца твоего и матерь твою и долголетен будеши на земли». Она крепко служила земному отечеству, исполняя долг домостроительства. Фаворский свет теперь преимущественно озаряет отечество небесное, заменяя прочное «долголетие на земли» вечностью Царствия Божия

Во многом надо перешагнуть через боль утраты, через отрыв от родного, привычного, любимого… И современное Русское Православие вышло из рамок быта… Оно строится на-ново вне быта, и вопреки ему; его основа жертвенная любовь. Оно уже не в количестве, а в качестве; не на фундаменте традиции, а на внутреннем делании, на непрерывном возрастании духа. Оно совлекает с верующего «ветхого человека» и облекает его «оружием света».
Разрушение внешней «лепоты» до слез горькое каждому из нас, хотя оно и совершается нечестивыми руками из чувства сатанинской злобы, попущено свыше непостижимыми для нас путями божественного промысла.
Здесь такая же тайна, как в предреченном устами Самого Господа разрушении Иерусалимского храма. Храм, освященный неоднократным вхождением в него Самого Христа, Его Пречистой матери и Апостолов, храм, из которого Божественный Учитель изгонял торгующих, называя его «домом Отца» - должен был погибнуть так, что от всей его красоты не осталось и «камня на камне».

Воскресение невозможно без Голгофы, без искупительной смерти, ибо и зерно пшеничное «не оживет, аще не умрет»…
Человеческое плачет об утраченной «лепоте», о разрушенном быте и в ужасе отвращается от Голгофской трагедии, не хочет нести креста во след за Христом, судорожно цепляясь за обломки старого русского Иерусалима, где одряхлевшее в последние века официальное благочестие привычно отдавало «десятину с мяты».
Но Церковь, всю себя отдавая Христу, уже не приемлет «десятины» - Она требует всей полноты жертвы…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments