pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

Митрополит Евлогий о своем детстве: "я понял, откуда в семинариях революционная настроенность..."

...Когда я стал сознательным мальчиком, но в школу еще не поступил, меня возили на исповедь к соседнему священнику, строгому, суровому старичку. Везли меня к нему зимой, на санках, и ехал я с трепетом, со страхом, под впечатлением наставлений матери, которыми она меня напутствовала. Церковная дисциплина соблюдалась в доме по указаниям Святой Церкви; особенно строго соблюдались правила о посте: весь Великий пост (кроме праздников Благовещения и Вербного воскресенья) мы не вкушали даже рыбы, не говоря уже о молоке; в рождественский сочельник ничего не ели до появления «звезды». Я решал трудную проблему: можно ли накануне Святой Пасхи из приготовленного и вкусно пахнущего кулича изъять и съесть запеченную в него изюминку — скоромная они или нет? Каждое принятие пищи — обед или ужин — было окружено благоговением, молитвенным настроением; ели с молитвою, в молчании; хлеб в нашем понимании это был дар Божий. Сохрани Бог, бросить крошки под стол или оставить кусок хлеба, чтобы он попал в помойную яму.

Если церковь будила и развивала мою душу в раннем детстве, питая ее священной поэзией и насаждая первые ростки сознательной нравственности, — социальное положение моего отца крепко связало меня еще ребенком с народной жизнью. Общение с народом было живое, непосредственное, то, которого ни искать, ни добиваться не надо, так органически оно входило в судьбу семьи сельского священника. Друзьями моими были крестьянские мальчишки, с ними я играл, резвился. Это были детские радости крестьянской жизни. Однако рано познал я и ее горести…

Жили мы бедно, смиренно, в зависимости от людей с достатком, с влиянием. Правда, на пропитание хватало, были у нас свой скот, куры… покос свой был, кое–какое домашнее добро. Но всякий лишний расход оборачивался сущей бедой. Надо платить наше ученье в школу — отец чешет в голове: где добыть 10–15 рублей? Требы отцу давали мало. Ходит–ходит по требам, а дома подсчитает — рубля 2 принес, да из них–то на его долю приходилось 3 части, а остальные 2 — двум псаломщикам. Годовой доход не превышал 600 рублей на весь причт. Много ли оставалось на долю отца? Были еще доходы «натурой» (их тоже делили на 5 частей). Крестьяне давали яйца, сметану, зерно, лен, печеный хлеб (на храмовой праздник и на Пасху), кур (на Святках), но эти поборы с населения были тягостны для обеих сторон. Священнику — унижение материальной зависимости и торга за требы, крестьянам — тягостное, недоброе чувство зависимости от «хищника», посягающего на крестьянское добро [1]. Бабы норовили дать, что похуже: яйца тухлые, куру старую… Мой дядя, священник, рассказывал случай, когда баба, пользуясь темнотой в клети, подсунула ему в мешок вместо курицы ворону. Теперь это похоже на анекдот, а тогда подобный поступок был весьма характерным для взаимоотношений священника и прихожан.

Вопрос о государственном жалованье духовенству был поднят лишь при Александре III и решен поначалу в пользу беднейших приходов; положено было жалованье духовенству этих приходов от 50 до 150 рублей, причем годовой бюджет Синода был установлен в размере 500000 рублей с тем, чтобы в дальнейшем увеличивать его ежегодно на 1/2 миллиона. Приходов в России было около 72000. При таком их количестве судьба беднейшего духовенства, которое переходило на государственное жалованье, оставалась надолго завидной долей для остальных. Победоносцев был против этой реформы: содержание духовенства за счет прихожан, по его мнению, обеспечивало его слияние с народом и не превращало в чиновников. Но если бы сам он попробовал жить в тех условиях, на которые обрекал рядовое духовенство!

Необходимость доставать нужные деньги детям на школу заставляла отца прибегать к крайней мере — займу у целовальника, у кулака. Приходилось соглашаться на огромные бесчеловечные проценты. За 10–15 рублей займа кулак требовал 1/5 урожая! Мать упрекала отца, зачем он скоро согласился, зачем неискусно торговался. Но было нечто и похуже этих бессовестных процентов — переговоры с кулаком о займе. Я бывал их свидетелем, многое запало в мое сердце…

Когда наступало время ехать нам в школу, отец ходил грустный и озабоченный, потом скрепя сердце приглашал кулака, приготовляли чай, водку и угощенье — и для отца начиналась пытка. С тем, кого следовало обличать, приходилось говорить ласково, оказывая ему знаки внимания и доброжелательного гостеприимства. Отец унижался, старался кулака задобрить, заискивал — и наконец с усилием высказывал просьбу. Кулак ломался, делал вид, что ничего не может дать, и лишь постепенно склонялся на заем, предъявляя неслыханные свои условия. Отец мучительно переживал эти встречи: душа у него была тонкая.

Как ни тягостны были ежегодные переговоры с кулаком, они не могли сравниться с той бедой, которая вдруг свалилась на нашу семью. Мне было тогда 11 лет. Случилось это на Пасхе, в ночь со среды на четверг. В тот день мы ходили по приходу с крестным ходом, была грязь, мы измучились, пришли домой усталые и заснули мертвым сном. Вдруг среди ночи отец меня будит: «Идем в сарай спать на сено…» — «Как на сено? И подушку взять?» — «Да…» — «И одеяло?» — «Да…» Выхожу… — сени в огне. Я схватил сапоги и побежал будить псаломщиков, — а уже крыша горит. Крики… шум… Отец бросился спасать скот. Но спасти было невозможно: с ворот, через которые выгоняли скот, пожар и начался. Коровы ревели, лошади взвивались… Я видел, как огненные языки лизали докрасна раскаленные стены, слышал рев коров (и сейчас его помню)… Погибло все наше добро, весь скот, буквально все, до нитки.

Этот пожар — одно из самых сильных впечатлений моего детства. Я был нервный, впечатлительный мальчик, и ужас, в ту ночь пережитый, потряс меня до глубины души.

Нас подпалил мужик: он выкрал что–то из закромов соседней помещицы, старой девы. Его судили. Отбыв наказание в тюрьме, он решил отомстить. Потерпевшая помещица отвела от себя его злобу, оговорив моего отца: «На тебя поп донес». Мужик поджег ворота нашего скотного двора. Отец стал нищим. Правда, кое–кто из крестьян отозвался на беду: привели свинью, пригнали корову… Помещица, оклеветавшая отца, — может быть, совесть ее замучила, — приняла в нас участие, но все это не могло вернуть нам того самого скромного благополучия, которым наша семья пользовалась. Это бедствие отца подкосило.

Тяжелые впечатления раннего моего детства заставили меня еще ребенком почувствовать, что такое социальная неправда. Впоследствии я понял, откуда в семинариях революционная настроенность молодежи: она развивалась из ощущений социальной несправедливости, воспринятых в детстве. Забитость, униженное положение отцов сказывались бунтарским протестом в детях. Общение с народом привело меня с детских лет к сознанию, что интересы его и наши связаны...

Путь моей жизни

И его же зарисовки о семинарии в Туле 1882-1888 годов:

Жили семинаристы по квартирам на окраинах города, в темных улочках, где грязи по колено (лишь стипендиаты, а поначалу я к ним не принадлежал, жили в интернате). Свободой они пользовались полной, но зачастую пользовались дурно: нередко обманывали начальство, прибегая ко всяким уловкам, чтобы не приходить на уроки, устраивали попойки, шумели, распевая песни…

Петь мы все очень любили и умели петь удивительно. Церковные службы семинарский хор пел отлично, пел и в своей церкви, и по приходам. Мы много и охотно тратили время на спевки. Сочные, звучные семинарские басы приглашались в городе на свадьбы, дабы оглушительно прогреметь: «Жена да убоится мужа своего». Я пел средне: на правый клирос меня не пускали.

Попойки, к сожалению, были явлением довольно распространенным, не только на вольных квартирах, но и в интернате. Пили по разному поводу: праздновение именин, счастливые события, добрые вести, просто какая–нибудь удача… были достаточным основанием, чтобы выпить. Старшие семинаристы устраивали попойку даже по случаю посвящения в стихарь (это называлось «омыть стихарь»). Вино губило многих. Сколько опустилось, спилось, потеряв из–за пагубной этой страсти охоту и способность учиться!

Распущенность проявлялась не только в пьянстве, но и в неуважительном отношении к учительскому персоналу. Заглазно учителей именовали: «Филька», «Ванька», «Николка»… искали случая над ними безнаказанно поиздеваться. Например, ученики 4–го класса поставили учителю на край кафедры стул с тем расчетом, чтобы он, сев на стул, полетел на пол. Так и случилось. Класс разразился хохотом, «Учитель упал, а вы смеетесь? Какое хамство!» Ученики смутились…

К вере и церкви семинаристы (за некоторыми исключениями) относились, в общем, довольно равнодушно, а иногда и вызывающе небрежно. К обедне, ко всенощной ходили, но в задних рядах, в углу, иногда читали романы; нередко своим юным атеизмом бравировали. Не пойти на исповедь или к причастию, обманно получить записку, что говел, — такие случаи бывали. Один семинарист предпочел пролежать в пыли и грязи под партой всю обедню, лишь бы не пойти в церковь. К церковным книгам относились без малейшей бережливости: ими швырялись, на них спали…

Таковы были нравы семинаристов. Они объяснялись беспризорностью, в которой молодежь пребывала, той полной свободой, которой она злоупотребляла, и, конечно, отсутствием благотворного воспитательного влияния учителей и начальствующих лиц.

Начальство было не хорошее и не плохое, просто оно было далеко от нас. Мы были сами по себе, оно тоже само по себе. Судить никого не хочу. Среди наших руководителей люди были и добрые, но вся их забота была лишь в том, чтобы в семинарии не происходило скандалов. Провинившегося в буйном пьянстве сажали в карцер и выгоняли из семинарии. Реакция на зло была только внешняя.

Ректор семинарии, важный, заслуженный, маститый протоиерей, жил во дворе семинарии, в саду. Он любил свой сад, поливал цветы. У нас появлялся редко. Свои обязанности понимал так: «Мое дело, — говорил он, — лишь подать идею». Применять его идеи должны были другие: инспектор и его помощники. От нас он был слишком далек и, по–видимому, нас презирал. Когда впоследствии, уже будучи назначен инспектором Владимирской семинарии, я зашел к нему проститься и просил дать наставление, он сказал: «Семинаристы — это сволочь», — и спохватился: «Ну, конечно, не все…» К сельскому духовенству он относился свысока, третировал, как низшую расу («попишки»). От него мы не слышали ни одной проповеди, тогда как семинаристы в последнем классе обязаны были обучаться проповедничеству, и посвященные в стихарь произносили в церкви «слово». Обычно это «слово» вызывало иронию слушателей–товарищей.

Инспектор был светский человек, помещик, и часто уезжал в свою усадьбу. За ним приезжал кабриолет. Стоило нам издали его экипаж приметить (последние годы я был стипендиатом и жил в интернате), — и мы ликовали: сейчас уедет! К нам он относился тоже формально, не шел дальше наблюдений за внешней дисциплиной; живого, искреннего слова у него для нас не находилось.

Начальство преследовало семинаристов за усы (разрешалось одно из двух: либо быть бритым, либо небритым, а усы без бороды не допускались), но каковы были наши умственные и душевные запросы и как складывалась судьба каждого из нас, этим никто не интересовался.

Кормили нас хорошо, но не всегда досыта. Нашей мечтой был обычно кусок мяса, так малы были его порции, так жадно мы делили кусочек отсутствующего ученика. Белый (пшеничный) хлеб был лакомством.

Сочетание всех этих условий семинарской жизни обрекало молодежь на тяжкое испытание: мы обладали свободой при полном неумении ею пользоваться. Многие, особенно в начале семинарского курса, в возрасте 14–17 лет, вынести этого не могли и погибали. Из 15 человек, окончивших курс Белёвского училища, до 6–го класса семинарии дошло только 3 ученика. Кто отстал, кто выскочил из семинарии, кто опустился, забросил учение и уже не мог выкарабкаться из трясины «двоек». Жизнь была серенькая. Из казенной учебы ничего возвышающего душу семинаристы не выносили. От учителей дружеской помощи ожидать было нечего. Юноши нравственно покрепче, поустойчивей, шли ощупью, цепляясь за что попало, и, как умели, удовлетворяли свои идеалистические запросы. Отсутствие стеснений при благоприятных душевных данных развивало инициативу, закаляло, вырабатывало ту внутреннюю стойкость, которую не достичь ни муштрой, ни дисциплиной, но для многих свобода оборачивалась пагубой. При таких условиях ни для кого семинария «аlma mater» быть не могла. Кто кончал, — отрясал ее прах. Грустно вспомнить, что один мой товарищ, студент–медик Томского университета, через год по окончании семинарии приехал в Тулу и, встретившись со своими товарищами, сказал: «Пойдем в семинарию поплевать на все ее четыре угла!»

Такова была семинария, в которую я попал.
===========================================

Воспоминания о семинарско-поповской жизни начала 21-го века тоже, конечно же, есть. Они другого стиля, но можно в том числе сравнить с тем, что изменилось и что не очень.

"Послушания — это духовные скрепы семинарии; это цемент, который кладется в основание церковной жизни. На них держится вся эта система, которая эксплуатирует «рабов божьих» для того, чтобы не платить деньги за работы другим людям. Какие только послушания не проходили семинаристы: бесплатно разгружали епархиальные фуры со свечками, едой, иконами, книгами (зачем нанимать грузчиков — есть семинаристы!). Причем после разгрузки фур семинаристов могли не накормить, обругать, не дать денег на проезд.

Также мы частенько обслуживали попойки на архиерейских банкетах. Туда нужно было приезжать как можно раньше, к 8-9 утра. За архиерейский дом отвечала старая женщина – повар. Раньше она работала в местном ресторане, а после стала личным поваром архиерея. Готовила она достаточно вкусно, но у нее были серьезные проблемы с головой. Если ей что-то не понравилось, то она вбивала себе в голову, что мы, семинаристы, как какие-то черные маги строим козни святому владыке, подсыпаем ему грязь на порог, надуваем пыли на столы и подоконники и т.п. Настроение могло поменяться у нее за день несколько раз. Приходилось терпеть все эти выходки «за послушание» и во имя «смирения».

Помимо этого в архиерейском доме мы помогали в готовке блюд, в расстановке посуды к банкетам, после мы выступали в качестве официантов, приносили и уносили еду, напитки для пьяных чиновников, бизнесменов, военных и т.п. Все архиерейские банкеты проходили под контролем местного архимандрита. Он бегал по архиерейской кухне, пробовал всю еду, кричал на нас матом, если был в плохом настроении. Если же он был в хорошем настроении, то сюсюкался с поварами, пел на всю кухню народные песни и т.п.

Такие банкеты обычно заканчивались тем, что многих оттуда выносили на руках. Архимандрит напивался и начинал горланить песни вовсю. Вспоминается одно место из переписки Лескова с Толстым: «Председатель общества трезвости, именитый законоучитель Петербурга, протоиерей Михайловский ошибся мерою вина и, приняв на нутро более, чем можно главе трезвенных, — не встал вовсе, а был изнесен на руках своих духовных детей». Вот такие изнесения «мощей» были достаточно частым явлением на архиерейских банкетах.

Заканчивалась такая вакханалия обычно к полуночи, ребята домывали посуду и часа в два-три ночи возвращались в общежитие.

Когда этого архиерея собрались переводить в другую митрополию, то в епархии начался грандиозный сбор вещей, имущества архиерея и его слуг. Настоятель одного из топовых монастырей епархии увез с собой на новое место несколько машин, автобусы, грузовики, не считая десятка икон, облачений и пр. Если это увез обычный игумен, монах-нестяжатель, то можно представить, сколько увез с собой архиерей.

Послушания в архиерейском доме не прекращались даже в период сбора вещей для переезда в новую митрополию. Семинаристы тащили из его дома все: алкоголь, какие-то ненужные вещи, подарки и проч.

Вот такую недюжинную помощь оказывали семинаристы владыке, помогая ему быть нестяжателем.

Когда ребята делали уборку в архиерейских покоях, то многие пытались опустошить архиерейский бар. Выпивали архиерейскую водку, а в пустую бутылку наливали воды или разбавляли; уносили подаренные архиерею бизнесменами бутылки с дорогим алкоголем, переодевались в архиерейские облачения и делали фотографии и т.п. Один семинарист после уборки в архиерейских покоях напился, упал в джакузи, воззвал к «Борису» и заблевал все архиерейское джакузи. По семинарии потом ходила шутка, что архиерейское джакузи было освящено.

Один из семинаристов по пьяной теме хотел броситься на приехавшего в дом архиерея, но его повязали охранники, закрыли на каком-то складе, пока он не протрезвел.

Были и плюсы, конечно, от этих архиерейских пьянок. Обычно повара остатки еды со столов выбрасывали на помойку. Для вечно голодных семинаристов видеть то, что в мусорку летит фаршированный осетр, белуга, дорогие сыры и салаты, а в раковину выливаются недопитые качественные алкогольные напитки и т.п., было дико и ужасно. Многие просили не выкидывать это, чтобы сложить с собой и взять в общежитие. Бывало, что удавалось набрать мешки еды и накормить голодающих в общежитии. Тогда это был маленький праздник. Сейчас понимаю, что это крохи со столов господ, которые делают рабов лояльными. «Panem et circenses!» — требовала римская масса, и императоры кидали им хлеб, и устраивали цирковые зрелища в Колизее.

Отказаться от послушаний было очень сложно, фактически невозможно. Если ты отказываешься от послушания, то ты переходишь в ряд врагов владыки, так как ты нарушил благословение епархиального архиерея! Дежурный помощник заставляет тебя писать объяснительную, затем тебя вызывают на педсовет, который, скорее всего, напоминал синедрион из Евангелия. На педсовете студент проходит духовно-нравственную порку. По сути, педсовет был показухой, цирком. Ни студенты, ни те, кто сидел в нем в качестве судей, не придавали ему какого-то серьезного значения. Нет, конечно, были отдельные персоны, которые думали, что педсовет — это единственный способ разрешить морально-нравственный грех семинариста.

...Все прекрасно понимали, что это цирк, но сидевшие там делали вид, что они святые, что они имеют право наставлять и учить, как правильно жить и поступать в той или иной ситуации. Хотя это было достаточно смешно, потому что мы прекрасно знали, какой «криминал» стоит за спиной каждого из сидевших там.

Некоторые семинаристы научались обходить эти педсоветы достаточно просто. На самом педсовете достаточно было согласиться с тем, что ты ничто, никто, а также вылить на себя ушат грязи, получить благословение и идти с Богом. После такого педсовета ты вновь становился другом владыки. Кто-то из семинаристов пытался спорить, доказывать свою правоту (ведь в 90% случаев в таких ситуациях виноваты дежурные помощники, которые наглели или же, наоборот, пытались внедрить жизнь по мертвому уставу), но такой ход был ошибочен. Ты споришь? Значит, ты виноват. Получай выговор, получай тропарь на стену плача, а может, ты хочешь поехать в монастырь? Да пожалуйста, все лучшие монастыри епархии открыты для тех, кто недоволен системой! На моей памяти туда отправили несколько человек за сущий пустяк. Ребята выпили по бутылке пива, их заметил дежурный помощник, настучал на них. Их вызвали на педсовет. На педсовете они стали приводить в пример ситуацию с другим семинаристом (он упился водкой и ехал в общественном транспорте в подряснике, но поскольку его инспекция считала за дурачка, то его простили), но так как они не посыпали голову пеплом и не были дурачками, то им предложили съездить в монастырь на год...

...Курсу ко второму или третьему ребята начинают понимать бессмысленность всех этих послушаний. Многие начинают искать отмазки, отлынивать. На них обижаются другие ребята, которые пытаются выполнять послушания честно (наивные!). В итоге, система порождает еще и внутренние конфликты между семинаристами на почве бессмысленных послушаний. Случались драки, срывы, истерики, пьянки на этой почве. В одной из драк перед утренней молитвой один студент выбил другому два зуба. Зубы вылетели с таким щелчком, что слышно было везде, наверное. После утренней трапезы зуб был аккуратно очерчен мелом кем-то из студентов как вещественное доказательство. После этого были разборки с инспекцией...

...Повара у нас были пьющие. Они начинали пить с самого утра. Бывало, случалось так, что они могли не приготовить ужин или же приготовить его процентов на пятьдесят, недоваренная картошка, каша. В супах могли попасться сигареты, в каше попадались камни. Изжога после трапез была довольно частым явлением. Подходя с тарелками к месту сдачи посуды, мы частенько слышали от маленькой пьяной посудомойщицы: «Сволочи! Надоели уже! Все жрете и жрете! Когда же вы сдохнете!»

Другая повариха частенько выходила на обеде и проверяла, кто и сколько порций еды берет себе. Если студент брал больше, то она подходила, отбирала и говорила: «Все по-честному!» Вообще она была доброй женщиной, но могла и жестко пошутить. Один из студентов опоздал на полдник. Он подошел к поварихе и попросил полдник: «Баба Фая, дайте мне пару яиц». На что она ему ответила: «Зачем тебе пару? У тебя своих два».

Готовили в целом неплохо, несмотря на то, что бывали такие случаи, как с рыбой или картошкой. Правда, в пост питаться было невозможно. Утром обычно давали кашу и наливали туда огромное количество растительного масла. Было непонятно, то ли каша плавает в масле, то ли масло в каше. К этому обычно подавали маргарин, что было еще ужасней. Нас пытались кормить в пост «постным майонезом», дешевыми соевыми соусами, пережаренным арахисом и пр. Как будто такое фарисейское соблюдение «нормы» закона кому-то было нужно. Видимо, духовность учебного заведения бы упала, если бы нам вместо ужасного «постного» майонеза и маргарина давали простой майонез и масло.

Что касается чтения утренних/вечерних молитв, богослужения, то все также проходило достаточно формально. Молитвы вычитывались с огромной скоростью, так как фактически неинтересны большинству семинаристов и священников. Отдельные персонажи молились по вечерам в семинарском храме, пытаясь низвести небесную благодать на свою маленькую жизнь. Судя по опыту – получалось у них слабовато. Читать на древнем языке молитвы, составленные людьми из античного мира и раннего средневековья – не имеет никакого смысла. Апостол Павел осуждал тех, кто в многословии своем приступает к Богу. Хотя тут церковь сумела заткнуть уши себе и рот Павлу, чтобы не вспоминать об этом.

Все богослужение, все молитвенные правила представляют собой как раз такое примитивное языческое многословие с попыткой уговорить бога. Православные вычитывают огромное количество правил, которые им совершенно непонятны из-за того, что все молитвы написаны на иностранном языке (церковнославянский давно иностранный для русских людей); они выстаивают длительные, утомительные богослужения только ради того, что подсознательно предъявить своему карманному богу языческий принцип: «Do, ut des». «Я даю Тебе свое здоровье, ум, ноги и свой варикоз, а Ты должен дать мне благодать!» Конечно, это все полный абсурд

Виктор Норкин
Tags: годы, жизнь церковная, история, люди
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments