pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Моё интервью в "Новой газете"

С журналистом Леонидом Никитинским мы писали много чего, более двух часов. Потом всё, что я наговорил, Леонид творчески переработал. Некоторые вещи я даже не произносил тогда, или не выражал чётко, но при сверке окончательного варианта интервью решил оставить, поскольку был не против. То, что я не говорил или говорил не в точности так (но с чем согласен), заключено в квадратные скобки.

«Христос отрицает власть над людьми»

Что такое православие, которое считается религией большинства в России? Как оно соотносится с христианством? На эти вопросы пытается ответить священник о. Филипп (Парфенов), автор книги «Торжество и нищета православия»

В обществе потребления, где ценности размениваются на фетиши, в реалиях «постмодернизма», когда добро и зло, правда и ложь стараются казаться чем-то неразличимым, — странно говорить о вере. Но о чем еще можно говорить всерьез? Вопросы веры задевают в спорящих (не исключая неверующих) что-то такое, что заставляет реагировать очень болезненно, часто запускает механизмы агрессии и насилия, хотя, казалось бы, мир является одной из главных ценностей всех религий. Вера лежит в основе многих конфликтов, которые переводятся в политическую, а то и в уголовную плоскость.

— Отец Филипп, что такое вера?

— Никто не даст точного определения. Апостол Павел отвечал, что это уверенность в невидимом. Для верующего человека вера — это и чувство, и знание — пожалуй, даже более твердое, чем научное. Но оно не может быть проверено эмпирически. Эту область мы видим, по словам того же апостола, «гадательно», как бы сквозь мутное стекло (в оригинале — «в зеркале», отраженно).

— Следовательно, никто не может сказать, каков Бог? Например, что он добр?

— Почему, есть исторические свидетельства, в христианстве таковыми являются Евангелия, написанные по горячим следам пребывания Христа в нашем мире. По тому, что Он делал и говорил и как евангелисты это записали, мы понимаем, каков Он был и что Он от нас хочет.

[[— Если Бог добр (и, разумеется, всемогущ), то как объяснить, например, войну русских с украинцами и вообще гибель людей?

— Вы сразу обращаетесь к очень сложному вопросу, к проблеме теодицеи, то есть оправдания Бога в свете совершающегося в мире зла. Философы объясняют это тем, что Бог, однажды сотворив мир, установил в нем определенные законы, в действие которых старается не вмешиваться. А богословы скажут, что этот мир — падший. Бог создал человека свободным, и грехопадение было актом его свободной воли. Так оно с тех пор и идет. Мы сами грешим, а всю ответственность сваливаем на Него.

— Но достается чаще всего не тем.

— В этом мире. А про другой мы знаем «гадательно». Конечно, тут есть проблема, и она известна давно. В Евангелии от Луки Христос отвечает на этот вопрос вопросом: «Или думаете, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех живущих в Иерусалиме?»

— И всё?

— Нет. Следующая Его фраза: «Нет, говорю вам, но если не покаетесь, все так же погибнете». Мне кажется, это можно читать зеркально: «А если покаетесь, то будете спасены». В другом месте на вопрос о слепорожденном: «За что это ему?» — Христос переводит проблему в другую плоскость: «Это для того, чтобы явлена была Слава Божья».

— И исцеляет этого больного. Но одного, а их — миллионы и миллионы.

— Мне кажется, Он дает надежду всем. Впрочем, до конца проблему теодицеи Бог, вероятно, не счел нужным нам открыть.]]

— Вы говорите о свободе человека. Но если я уверовал в Бога, то я верю и в то, что я от Него зависим. Например, не покаюсь — и кранты, никаких шансов.

— Прежде всего зависимость от Бога — гораздо лучше, чем от других людей или от своих непредсказуемых страстей. А покаяться никогда не поздно. Разбойник на кресте рядом с Христом использовал свой шанс за мгновение до смерти. [Но лучше, конечно, сделать это пораньше, мало ли что…]

— Вы, кажется, иронизируете?

— Если и есть немного, то стараюсь в духе Евангелия. Христос в нем постоянно прибегает к гиперболам вроде «бревна в глазу» и едко высмеивает лицемерие фарисеев, «оцеживающих комара». Более всего его гнев вызывает именно самодовольное начетничество. Кающийся мытарь, то есть сборщик римских налогов, презираемый в Древнем Израиле, ему милее, чем фарисей, любующийся собственной (тем самым уже «якобы») праведностью.

— Так Иисус, конечно, ближе поколению интернета, но все-таки думающие люди очень дорожат свободой, и им трудно принять ограничения, вытекающие из веры.

— Это свободное самоограничение. Христос и предлагает выбор: Он никого не собирается крестить насильно. Он отвергает власть над людьми, которой искушал его сатана в пустыне. «Истина сделает вас свободными». Христос говорит о свободе от греха, а не от внешних обстоятельств. В христианстве понятие свободы неотделимо от истины, это свобода не «от», а «для». Еще святые отцы говорят, что вера из страха (вечной муки) — это путь раба; вера в надежде на вознаграждение (на небесах) — это путь наемника. А Христос предлагает нам сыновний путь, путь друга: «Сыны свободны» (Мф. 17:26).

— И поэтому: «Несть власть, аще не от Бога»?

— Это место из Послания апостола Павла к Римлянам чаще всего вырывается из контекста. Далее Павел говорит: «Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых». Если власть поступает противоположным образом, то христианин может ее обличить, и такие примеры со стороны выдающихся святых в истории России были. Впрочем, власть тоже не вольна по отношению к своему народу, она в конечном итоге делает то, что от нее ждут.

Если перейти в социальный пласт, то человечество постоянно нарушает баланс между истиной и свободой. Если гипертрофируется истина, это ведет к фанатизму и фундаментализму, а ведь на вопрос Понтия Пилата: «Что есть истина?» — Иисус так и не ответил, не счел нужным обсуждать это с представителем власти. Но из постулата «Свобода превыше всего» тоже получается «беспредел», и мы это видели и видим.

— Давайте уточним: вы сейчас говорите как священник или как гражданин?

— Конечно, как гражданин. Ошибочно думать, что Евангелие содержит прямой ответ на любой вопрос. Вопросы светской власти — это уже по другому ведомству: Иисус их практически не касается, ограничиваясь советом «отдать Богу Богово, а кесарю кесарево». Мне кажется, что в духовном плане мы должны жить так, как будто государство существует где-то рядом, но отдельно. И духовная жизнь удобнее, если не спорить с ним по пустякам, это отвлекает.

— Отец Филипп, вы не первый, к кому я обращался с просьбой поговорить о том, что такое сегодня у нас вера и церковь. Я знаю несколько добрых батюшек, которые готовы до утра и очень откровенно обсуждать эти темы в узком кругу, но просят не рассказывать об этом в газете. А вы почему согласились?

— Давайте сначала о том, почему они отказались, — как я это понимаю. Почти всегда у священника есть семья и чаще всего не один ребенок. За каждым стоит приход, то есть десятки и сотни людей, которые в нем нуждаются. А в сегодняшней нашей церкви, к сожалению, публичное высказывание собственного мнения или просто общение с журналистами без благословения может рассматриваться как проступок. За это священник может быть подвергнут прещению, то есть запрету участвовать в литургии. Он может быть переведен в другой приход или, если очень насолил, вовсе лишен сана. При патриархе Кирилле хотя бы заработали церковные суды, и я знаю несколько случаев, когда они снимали такие наказания. Но в большей мере свобода высказываться зависит от епископа твоей епархии: кто-то из них допускает больше свободомыслия, а кто-то — совсем не допускает.

— Можно вас попросить рассказать чуть подробнее о себе?

— Мама — преподаватель музыки, бабушка была учительницей литературы. В 1984 году я поступил на биофак МГУ, но к моменту его окончания понял, что это не мое. Я открыл для себя русскую религиозную философию и начал по наводке знакомых ездить в Троице-Сергиеву лавру к о. иеромонаху Ростиславу (Девятову) (ныне митрополит Томский), к нему в начале 90-х приезжали многие обратившиеся из молодежи. Кому-то он запрещал читать Бердяева и Соловьева, зато мне подарил книжку «Магизм и единобожие» отца Александра Меня.

В 1992-м я поступил в только что открывшийся Свято-Тихоновский богословский институт и окончил его в 96-м году. Я осознал, что могу состояться только как священник, но по нашей традиции перед рукоположением полагается жениться, а я сознательно выбрал целибат, как в католической церкви — обет безбрачия, но без монашеского пострига. С этим меня смогли принять только в Чите, где я прослужил до 2001 года. Позднее читинский епископ был назначен в Париж, и я тоже поехал следом, но в 2005 году мне пришлось вернуться в Москву. Я попросил патриархию дать мне место служения в Москве, но мне было отказано, и я оказался за штатом. Помогал, сослужил в последние годы в разных храмах Москвы.

Я прошел вместе с возродившейся в России церковью ранний путь ее развития, и в этом периоде, мне кажется, следует искать корни того явления, которое сегодня приобрело черты православного фундаментализма. Был массовый приход в церковь не только простых верующих, но и священнослужителей, многие из них в то время назначались наспех, а потом начинали нести, действительно, своего рода «ересь». С этим священноначалию приходилось что-то делать. Было сильно также и чувство потери, такое настроение: развалили СССР, теперь и церковь хотят развалить своими реформами… Я сам через это прошел. То есть это положение в то время было если не нормальным, то объяснимым. Но с тех пор параллельно с ростом могущества и авторитета РПЦ в официальных кругах эта церковная вертикаль тоже только усиливается. Я не думаю, что это правильно, хотя понимаю закономерность такого явления.

— Вы повидали русских людей и в Москве, и в Чите, и в Париже. Что вы думаете об их «исконной» религиозности? Россия (как бы по определению) — православная страна, а христианская ли?

— Я много об этом думал и читал книжки разных умных людей, в том числе переживших страшное время революции. В русских мало среднего, или, если хотите, гуманистического. В нас есть много высокого, но также и звериного, а середина мало заполнена. Еще Чаадаев обратил внимание на наш, сказать по-нынешнему, «пофигизм»: у русских нет социальной инициативы. Наша «соборность» — это тоже скорее мечта славянофилов, идея замечательная, но я не видел в России ни особой способности к самоорганизации, ни желания прислушиваться к чужому мнению. Мы умеем сострадать в чужом горе, но редко радуемся чужому успеху, как европейцы. И наше долготерпение — тоже отнюдь не христианского свойства.

— Я говорю и о том градусе человеконенавистничества, который неожиданно поднялся в нашем обществе в связи с событиями в Украине. Но ведь и это тоже определенным образом вера. Я вот спрашиваю себя: лучше такая вера, чем никакой, или лучше уж никакой, чем такая?

— Вы меня толкаете на то, чтобы кого-то осудить, а я не хочу. Пророк Илья (а он глубоко почитается в России) самолично заколол 900 проигравших ему языческих пророков Ваала и вообще отличался свирепостью. А когда Христа не приняли в селении Самарянском, ученики спросили Его: «Хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал?» Иисус отвечает: «Не знаете, какого вы духа, ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать».

— Вы уверены, что у Ильи-пророка здесь не больше последователей, чем у Того, Кто предлагал «подставить вторую щеку»?

— Я вполне уверен только в Символе Веры. И в том, что каждый человек — каждый! — это образ Божий. Если относиться к человеку так — с любовью, все встает с головы на ноги. Нельзя ставить никакую отвлеченную идею выше человека. Так рождается фундаментализм. Бердяев полагает, что в подпочве фанатизма всегда лежит аффект страха, который связан в первую очередь с множественностью и разнообразием мира. А протоирей Александр Шмеман писал в дневниках: «Страх греха не избавляет от греха, радость о Боге избавляет от греха». И Христос тоже говорит: «Не бойтесь».

— Если я правильно понимаю, вы не побоялись издать свою книжку «Торжество и нищета православия» без благословения?

— С 2005 года, с тех пор как вернулся в Москву, я стал писать заметки по вопросам церкви и веры сначала на форуме Андрея Кураева, затем в ЖЖ. Затем меня уже попросили отвечать на вопросы интернет-портала «Православие и мир» или писать небольшие рецензии в журнал «Фома». Книжка сложилась из таких или подобных им заметок. В ней моя позиция личного характера, так же я сейчас разговариваю и с вами. Я никогда не скажу ничего, что противоречит Символу Веры, а в остальном не может быть «криминала» или ереси. Само слово «ересь» изначально означает «выбор», а его [христианский] Бог оставляет за нами. В Послании к Коринфянам, которые спорили по поводу деталей братских трапез (то есть не о вере, а всего лишь о трапезах!), апостол Павел говорит: «Надлежит быть и разномыслию (в оригинале: «ересям») между вами». Главное, чтобы подобные разномыслия (или инакомыслия) не выдавались за истину в последней инстанции. Но я знаю священника, которого грубо одернули в Чистом переулке (резиденция патриарха) за то, что он пришел в темно-коричневых ботинках, а не в черных, как принято там по дресс-коду. Какое отношение эти ботинки имеют к духовной жизни во Христе?

— Вообще это важнейший вопрос: о праве человека быть непохожим, «другим».

— Я думаю, тут вы путаете две разные вещи. Молодежь (в особенности) всегда отстаивала и будет отстаивать право «быть непохожими». Это также связано со свободой, но здесь возможно то, что Кьеркегор называл «обмороком свободы».

— Pussy Riot?

— Например. Эту проблему испытания свободой и пределов свободы остро ставил Достоевский, очень православный человек. Конечно, есть категорические запреты, например: «Не убий». А есть запреты больше человеческие. Например, мне иногда кажется, что Бог не против богохульства, — мы ведь помним Иова. Богу от этого никакого вреда, здесь рискует человек. И конечно, рискует немало. Если цель — ниспровержение ложного идола, тогда риск оправдан, потому что заповедь гласит: «Не сотвори себе кумира». Но если кто-то хочет просто выпендриться… Я бы не советовал так рисковать, потому что здесь гордыня. И от такого испытания свободы и свободой я бы отличал проблему «другого», если он не оригинальничает, а в принципе — другой.

Об этом много в Евангелиях, на страницах которых то и дело являются самаряне, то есть язычники, презираемые в Израиле времен Христа. Одна из важнейших Его притч — о милосердном самарянине. На некоего человека в пустыне напали бандиты и оставили его, израненного, лежать. Мимо прошли и священник, и левит (из рода левитов, скорее певчий), а самарянин сжалился, притащил раненого домой и стал лечить. Иисус и спрашивает: кто из них оказался ближним для пострадавшего, исполнив важнейшую заповедь? Увы, нам приходится признать, что люди, не верующие в Бога или верующие по-другому, — часто в большей степени бывают христианами, если судить по поступкам.

— В Евангелии есть еще яркая сцена с самарянкой у колодца, у которой Христос попросил напиться. Баба, язычница, да еще порядочная б…, в чем ее тут же уличил Иисус. Правильно ли я понимаю, что это — как если бы кто-нибудь в колонии строгого режима попросил кружку у «опущенного»?

[[— Вы, конечно, утрируете, но, в общем, да. Эта самарянка, кстати, уверовав, стала одной из первых святых. Проблема не в ней, а в нас: как мы относимся к «другому»? Что и говорить, многих моих коллег просто заклинивает при слове «толерантность», но и либералы не лучше. «А кто скажет на другого «рака» (то есть «пустой человек»), подлежит суду». Это Нагорная проповедь. А от вас только и слышно: «рака-рака», «ватники» да «колорады»…

— Спасибо, смотрите: я вынимаю «бревно из глаза». Но почему вы, отец Филипп, готовы обсуждать с нами эти проблемы и адаптируете их к нашему языку, а от церкви в целом мы тоже слышим только «рака»? Я знаю немало людей, которые испытывают нужду в вере, но вот это мешает нам переступить порог церкви.]]

— Во-первых, обсуждать — что? На интернет-портале, где я отвечаю на вопросы, спрашивают: «Как Православная церковь относится к группе Depeche Mode?» Да никак не относится, она не обязана иметь свое мнение по всем вопросам. Во-вторых, я думаю, что нет никакой «церкви в целом», а есть живые верующие, а вместе мы все — вы в том числе, даже если вы человек невоцерковленный, — и составляем Тело Христово. Еще есть церковное начальство, не всегда приспособленное к диалогу с «другими», но оно представляет церковь так же, как правительство представляет народ России, и не более.

Вот что жаль. Если вы наберете в «Гугле» фразу: «Католическая церковь принесла извинения…» — то выскочит несколько тысяч ответов. Такой же запрос, связанный с РПЦ, не дает ни одного. Покаяние нам не свойственно, во всяком случае, на уровне церковно-общественном…

[— Есть еще форма, стилистика, которая часто напоминает пир во время чумы. Есть еще некая церковная абракадабра…

— «Абракадабру» не так уж трудно и выучить, как всегда следует учить язык той страны, где вы хотите жить. Идите в другой храм к другому священнику, их много, священники — разные.]

— Можно ли, на ваш взгляд, прийти к Богу помимо церкви, и зачем она тогда?

— Думаю, можно. Некоторые христианские писатели обращали внимание, что язычники часто бывают более восприимчивы к Божьему Слову, чем фарисеи разных мастей, потому что у них не успел сложиться застывший образ ложного Бога. Но зачем этот тернистый путь? Это все равно что постигать всё самому, вместо того чтобы выучиться в школе, — так вернее запутаться.

— Протестантизм? Идея общения с Богом без посредников?

— Так и в православии мы тоже общаемся с Богом без посредников, единый для нас посредник — это Иисус, который соединил в себе Божье и человеческое… Из нас посредников сделала клерикальная идеология. Мы служители, а не посредники. Есть разные служения и Дары Духа, и апостол Павел задает вопрос: «Все ли учителя?»

— В вашей книге вы пишите, что фактически внутри РПЦ сложилось несколько «субкультур», выделяя, в частности, «фундаменталистскую», «реформаторскую» и «центристскую». Да и любому, кто сколько-нибудь этим интересуется, понятно, что Александр Мень, Александр Шмеман или Антоний Сурожский — это как будто совсем другая вера, чем то, что мы слышим в большинстве православных храмов. Значит ли это, что в церкви назревает раскол?

— Авторы «Вех», люди глубоко верующие, в том числе священники, кажется, первыми сформулировали мысль, что в России, на самом деле, живет не один народ, а несколько народов, только говорящих как будто на одном языке. Если мы с этим согласимся, то у каждого может быть и «своя церковь». Но не дай Бог, чтобы выяснение отношений между ними переросло в гражданскую войну. Я не сторонник раскола, как и революций. Надо признавать многообразие, это в духе христианства, а не гнобить друг друга…



http://issuu.com/novayagazeta/docs/novgaz-pdf__2014-128n/17?e=3174214/10141447
Tags: жизнь церковная, личное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments