pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

Русский язык как выход в реальность

Обычно темы, связанные с русификацией церковных служб, всегда собирали множество комментариев от православных. Интересно, как будет на этот раз? Данная статья по-хорошему провокационная!
===================================================================================
""Тема, затронутая в статье Елены Жосул «Церковноолбанский как предчувствие», похоже, мало кого оставила равнодушным. Представляем мнение «с другой стороны»: так что же такое церковнославянский зык – второй родной для верующих людей или средство «ухода от реальности»?

Елена Жосул в своей статье высказывает ряд положений, которые иначе как мифами назвать сложно. Один из мифов – что перевод на русский нужен только новоначальным. Другой – что люди, желающие молиться по-русски, непременно ленивы и дело лишь в этом. А «Царство Небесное нудится», поэтому пусть учат церковнославянский – трудятся для Бога. Поскольку я не новоначальная и мое желание молиться на русском очень слабо связано с ленью, хочу ответить Елене на ее несправедливые обвинения в мой, в том числе, адрес.

Во-первых, у меня много знакомых, которым церковнославянский не помешал прийти в Церковь. И еще какое-то время не мешал. И вообще они не понимали, в чем проблема. А потом поняли. Кто-то прочитал корявый перевод на русский канонов из Октоиха. Кто-то поучаствовал в службе на французском, а французский у этой девушки второй родной язык, она выросла во Франции. Кто-то просто понял, что «понятность» церковнославянского иллюзорна. И все эти люди, уже пришедшие в Церковь, захотели более полно участвовать в богослужении. И именно поэтому захотели молиться на русском. Т.е. идея, что церковнославянский нужен (только) новоначальным – совершенно ложная. Скорее, он нужен воцерковленным, которые хотят полноценно участвовать в жизни Церкви.

Вторая ложная, но почему-то владеющая умами идея, что изучение церковнославянского – это духовный труд и форма «нуждения» Царства Божьего. Нет, конечно, в каком-то смысле всякий труд духовен по сравнению с праздностью. Учить церковнославянский духовно полезней, чем бессмысленно сидеть в интернете. Не менее полезно вместо этого изучать английский, древнегреческий или даже «Фотошоп», выпиливать лобзиком, а также мыть посуду и сажать цветочки на клумбе под окном. Последнее, возможно, духовно полезней всего остального. Однако, при изучении церковнославянского, как и при изучении других языков, работает, в первую очередь, не дух, а мозг. Для того, чтобы выучить слова, склонения и спряжения, а также перестать путаться в синтаксисе, нужны память и умение выстраивать логические и ассоциативные связи. Духовный труд связан совсем с другим. С молитвой за неприятного тебе человека. С тем, чтобы воздержаться от разжигания ссоры. С покупкой бездомному гамбургера в «Макдональдсе». С отказом от беспокойства о том, что есть и во что одеваться. С оттаскиванием себя от «Фейсбука», в конце концов. Все эти поступки и правда требуют именно духовных усилий. А изучение церковнославянского само по себе – нет, не требует.

На самом деле, несмотря на стандартные обвинения желающих молиться на русском в поиске комфорта и удобства, душевные комфорт и удобство гораздо больше сопутствуют чтению молитв на церковнославянском. Слушаешь и произносишь поэтичные, загадочные, непривычные, инаковые слова, звучанием которых наслаждаешься (вот он – комфорт-то!), но которые тебя, по сути, ни к чему не обязывают. Любые комфорт и удобство заканчиваются в момент, когда пытаешься те же тексты читать по-русски. Они начинают настойчиво требовать к себе внимания. Каждое второе слово оказывается неудобным и неприятным и вонзается в тебя, как стрела. Спокойное благостное «николиже сотворих благое пред Тобою» превращается в жесткое «я никогда не сделал пред Тобою ничего доброго». В результате либо огорчаешься, либо не соглашаешься – в любом случае, понимаешь, что эта молитва тебе не по плечу, ты не соответствуешь ей. Возвышенное «Всем сердцем моим взысках Тебе, не отрини мене от заповедей Твоих. В сердце моем скрых словеса Твоя, яко да не согрешу Тебе» превращается в страстное «Всем сердцем моим ищу Тебя; не дай мне уклониться от заповедей Твоих. В сердце моем сокрыл я слово Твое, чтобы не грешить пред Тобою. (Пс.118:10,11)» и ставит перед тобой вопрос, а правда ли это так? Действительно ли я скрываю Слово Божие в своем сердце, чтобы не грешить? Действительно ли я люблю заповеди Божии «больше золота и золота чистого»? В итоге к концу молитвы на русском часто чувствуешь себя пленником, который не может двинуться с места, потому что в грудь, в спину, с боков в него упираются сотни острых копий. И выход только один – вверх, к покаянию, к изменению! Хотя нет, не один. Можно снова начать молиться на церковнославянском и впасть в комфортный летаргический сон.

Поясню слегка про летаргический сон. Как-то раз я в пионерском лагере стала терять сознание. Мы в этот лагерь ехали-ехали долго, по жаре, нас не кормили с утра, и когда мы приехали, нас еще долго держали в каком-то предбаннике, то ли чтобы выдать нам одежду, то ли чтобы всех записать – не помню. На этом фоне передо мной замелькали цветные пятна и точки, окружающий мир стал куда-то отдаляться и уплывать, в глазах потемнело… а дальше я внезапно пришла в себя от отвратительного резкого запаха. Я увидела залитую солнцем поляну в окне, людей рядом, протягивающих мне стакан с чаем и вообще – мир. Я вернулась к реальности, практически воскресла. И все благодаря резкому, противному, совершенно непоэтичному запаху нашатырного спирта, который вернул меня к реальности.

Так вот. Русский язык в богослужении – это именно такой нашатырный спирт. Он может быть неблагозвучным, непоэтичным, неприятным, обыденным, но он отлично возвращает к реальности. К той реальности, в которую мы верим. И к той реальности, в которой мы живем. Он напоминает, что это, по сути, одна реальность, что Бог здесь, рядом. Проблема церковнославянского даже не в том, понятен текст или нет. Часто он непонятен, но дело не только в этом. Совершенно понятный текст «Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав» стал для меня не более понятным, но более ярким, более реальным, когда я во время Пасхального крестного хода в этом году стала петь не «мертвым во гробех живот даровав», а «мёртвым во гробах жизнь даровав». Возможно, с чьей-то точки зрения текст потерял в поэтичности. Но ко мне пришло яркое осознание реальности. Реальности того, что не каким-то поэтическим инаковым «мертвым» в поэтических нездешних «гробех» Христос даровал загадочный «живот», а самым настоящим мёртвым, чьим-то близким, среди которых в том числе моя мама, в самых настоящих гробах, обитых поначалу шелком и бархатом, а сейчас, в этот момент гниющим в кладбищенской земле, дарованы воскресение и жизнь.

Ради этого постоянного осознания самых значимых событий в человеческой жизни я и хочу молиться по-русски. И никакие русские подстрочники мне не помогут. Потому что они расщепляют сознание, а не делают его цельным. При параллельном переводе внимание рассеивается между русским переводом и церковнославянским текстом. И никакая зубрежка церковнославянских слов не поможет. Потому что не только в словах там дело. Все равно язык не родной и родным не становится, даже если учить его двадцать лет. А когда что-то говоришь или слушаешь на неродном языке, даже при полном понимании, оно все равно часто воспринимается как что-то потустороннее. А уж при неполном… Нет ничего хуже для молитвы, чем рассеянное внимание, возникающее при постоянном информационном шуме в виде «непщевати» и других неясных слов и выражений. Нет ничего хуже для осознания реальности, для пребывания с Богом здесь и сейчас, чем такая модная сегодня «многозадачность» при заглядывании в русский подстрочник.

В книге «Второзаконие» Бог говорит Израилю: «И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем. И внушай их детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая; и навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими, и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих». В каком-то смысле, наше богослужение, чтение молитв и Писания являются такими «повязками над глазами», либо выражающими нашу веру, если она горяча, либо помогающими нам актуализировать ее. Однако, даже прекрасно зная, что означает «Вонмем!» и «Премудрость, прости!» я не могу воспринять это как реальный призыв к действию. Банальные «Слушайте!» и «Соберитесь, сейчас мы услышим Премудрость Божию!» дадут мне намного больше. С церковнославянским как богослужебным языком проблема состоит в том, что Бог обращается к нам через богослужение – потому что оно и составлено именно так, чтобы мы во время него общались с Богом: слушали Бога, говорили с Богом, радовались Богу, вспоминали то, что Он для нас сделал, восхваляли Его за это, восхищались Им – а мы не слышим. Но единственное, что мы можем сейчас, – это телесно общаться с Ним. То есть быть на уровне младенцев, которые могут только брать грудь и агукать, да чувствовать, когда им тепло, холодно, мокро, сухо. Не от этого ли и Литургия не является для нас «общим делом» ­– младенцы предельно эгоцентричны? Не от этого ли и проблема расцерковления, когда хочешь расти в общении и отношениях с Богом, но при этом именно на службе, которая изначально служила именно росту, постоянно остаешься в положении младенца и расти можешь только за ее пределами? Потом человек вырастает и уходит. И дело совсем не в лени, а в том, что невозможно сделать церковнославянский родным себе языком. И главное – смысл?

В статье Елены много претензий к современным реалиям: к интернету, айфону, роликам в «Ютубе» и плотно забитому расписанию современного жителя мегаполиса. Скажу честно – мне все это тоже не нравится. У меня нет айфона, я редко смотрю что-то на «Ютубе» и ненавижу плотно забитое расписание. Я бы хотела жить в XIII веке в Западной Европе, сидеть дома, заниматься шитьем, носить тунику и блио и говорить на старофранцузском, а по воскресным дням ходить к мессе в храм в соседнем квартале. Но я живу в XXI веке в России, работаю на портале «Предание», говорю и думаю на русском языке и мотаюсь в храм в центре, живя на окраине. Да, не повезло. Но я думаю, не случайно Бог судил мне жить именно здесь и сейчас, а не там и тогда. Ведь Сам Он здесь и сейчас в любой стране в любую эпоху, а значит, здесь и сейчас мы можем быть с Ним.

Елена считает, что церковнославянский поможет нам уйти из современного поверхностного мира к Богу. Но главная проблема современности не в айфоне самом по себе, – а в уходе от реальности, жизни в виртуальном мире. И эту главную проблему церковнославянский язык не решает, а усугубляет. Он точно так же способствует уходу от реальности, как и «Фейсбук». Он создает свою особенную виртуальную реальность, не связанную с подлинной реальностью нашей жизни. В каком-то смысле он больше похож на «олбанский», чем нормальный русский язык. В том смысле, что это в лучшем случае специфический сленг «для своих». Но Бог пребывает именно в настоящей реальности и именно в ней обращается к нам. И какая разница, чем заткнуть себе уши – наушниками от айфона или словами «николиже» и «непщевати», – если через это не слышно, что Бог говорит тебе здесь и сейчас?""
Татьяна ЗАЙЦЕВА
Tags: богослужение, жизнь церковная
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 76 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →