pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

Пример свят. Григория Богослова, или об искренности в Церкви

Что меня всегда пленяло более всего в этом святом, так это его удивительная искренность, подчас обнаженная, резкая, иногда даже слишком. Во всяком случае, через его тексты, весьма живые, иногда по-настоящему страстные, можно вполне почувствовать человеческую душу – поэта, интеллектуала, философа, публициста, а не просто канонически-выдержанный и иконописный образ, какой часто дается во многих житиях святых. И мы знаем о нем гораздо больше, чем о многих других святых не только IV в., но и последующих времен именно потому, что свят. Григорий много писал в том числе о себе самом.

Свят. Григорий жил в то самое «переходное» или «переломное» время, в котором многим случается жить так или иначе почти в каждое столетие. В том числе многим из нас, здесь и теперь. Близился закат античности; Христианство после периода гонений уже прочно утвердилось в восточной части Римской империи, вытесняя язычество, так что оказывалось практически вне конкуренции. Хотя еще по-своему блистала школа неоплатоников, еще было в цене классическое образование (арифметика, геометрия, астрономия, теория музыки, риторика, софистика и т.д.), которое и получил Григорий в юности. Но в самой Церкви была далеко не простая обстановка, как в плане общего понижения и даже падения нравов (тот самый случай, знакомый по последним 15 годам российской жизни, когда количество вовсе не переходит в лучшее качество), так и в плане существенных разномыслий среди христиан по тринитарным и христологическим вопросам, о чем иронично писал младший современник свят. Григория Богослова Григорий Нисский: «Все полно таких людей, которые рассуждают о непостижимых предметах, - улицы, рынки, площади, перекрестки; спросишь, сколько нужно заплатить оболов, - философствуют о рожденном и нерожденном; хочешь узнать о цене на хлеб, - отвечают: Отец больше Сына; справишься, готова ли баня, - говорят: Сын произошел из ничего». Отец Григория был человеком знатным и состоятельным, в прошлом приверженец экзотической по нашим понятиям секты ипсистариев (греч. – «наивысшие»), где элементы иудейства были смешаны с язычеством. По словам самого Григория, «последователи сего учения, отвергая идолов и жертвы, покланяются огню и светильникам, а уважая субботу и до мелочи соблюдая постановления о животных, не принимают обрезания». Тем не менее, продолжает Григорий о своем отце, «Еще не одного с нами будучи двора, он был уже нашим; ибо к нам принадлежал по своим нравам. Как многие из наших бывают не от нас, потому что жизнь их делает чуждыми общему телу; так многие из не принадлежащих нам бывают наши, поскольку добрыми нравами предваряют веру, и обладая самой вещью, не имеют только имени». Впоследствии, после Никейского собора, отец Григория крестился, стал пресвитером и затем епископом. От родителей Григорию досталось обширное имение, в дела которого он был вынужден некоторое время быть вовлеченным, о чем он пишет с явным сожалением:

«Непрестанные и тяжкие заботы, день и ночь снедая душу и тело, низводят меня с неба к матери моей – земле. Во-первых, управлять служителями – подлинная сеть пагубы. Жестоких владык они всегда ненавидят, а богобоязненных бесстыдно попирают; к злым неснисходительны, добрым неблагопокорны; но на тех и на других дышат неразумным гневом. А сверх того надобно заботиться об имуществе, всегда иметь на плечах Кесарево бремя, переносить сильные угрозы сборщика податей; потому что подать, возрастая с имением, унижает для людей цену самой свободы, а на устах лежат узы. Надобно проводить время среди волнений многолюдного собрания, близ высоких седалищ, с которых решаются людские распри, надобно выслушивать громкие возражения противника, или по закону, терпеть скорби в запутанных сетях. Вот бремя, вот труд! А злые берут преимущество перед добрыми; блюстители законов могут быть куплены той и другой стороною. И если злой имеет у себя больше достатка, то он и лучший…» (Соч. в 2-х тт.; т. 2, с. 55).

По натуре Григорий был склонен к уединенной философско-созерцательной жизни. В частности, со своим лучшим другом по Афинской академии Василием (будущим Василием Великим, архиепископом Кесарии Каппадокийской) он временно поселился в гористой местности Понта, на некоторое время вырвавшись из-под родительского крова, где они вместе предавались ежедневному физическому труду (заготовка дров, тесание камней, поливание огорода и уход за насаждениями), чтению Священного Писания, трудов Оригена и собственным аскетическим сочинениям (откуда, по всей видимости, и вышли правила Василия Великого для монахов). Идея известного классического сборника «Добротолюбие», составленного в средние века, видимо, берет начало так же с этого времени. В одном из писем Феодору, епископу Тианскому, свят. Григорий пишет: «Чтобы у тебя было нечто на память о нас, посылаю тебе мою и святого Василия книжку Оригенова Добротолюбия, заключающую в себе выбор полезного для любословов» (2, 502). Скорее всего, эта была компиляция трудов Оригена нравственно-аскетического и экзегетического характера.

Но и чисто монашеское пустынное уединение не вполне подходило Григорию, у которого «пересиливали любовь к божественным книгам и свет Духа, почерпаемый при углублении в Божие Слово, а такое занятие – не дело пустыни и безмолвия» (2, 356). Да и обязательства перед домашними также побудили его возвратиться домой. Его родной отец, в то время уже епископ, фактически принудительно поставляет своего сына в пресвитеры – ему необходим был помощник. А после примерно десяти лет пресвитерства Григорий, также по инициативе отца и старшего друга Василия, к тому времени уже архиепископа Кесарийского, поставляется во епископы. Обстоятельства его рукоположения были таковы, что, когда император Валент, покровительствовавший арианам, разделил пополам Каппадокию по финансово-экономическим соображениям, епископ г. Тианы Анфим, прежде подчинявшийся Василию, стал самостоятельным митрополитом, поскольку Тиана превратилась в столицу второй части Каппадокии. Василий, не согласившийся с такими переменами, решает создать новые епископские кафедры на территории, подвластной митр. Анфиму, и рукоположить туда своих сторонников, фактически дерзая на рискованный антиканонический шаг... Одним из городов, где была учреждена новая кафедра, стал город Сасимы – туда и был поставлен Григорий. По простодушию, не будучи искушенным в церковно-политических хитросплетениях, Григорий, сначала будучи покорным своему уделу, быстро приходит в возмущение, как только сам оказался на месте, что оказался введен в отношения, противные его духу.

«Ужели не перестанешь хулить меня, как человека необразованного, грубого, не достойного дружбы, да и самой жизни, потому что осмелился сознать, что я претерпел? Ибо другого оскорбления не сделал я тебе, - можешь сам подтвердить это; да и я не сознаю, да и не желаю сознать за собою, чтобы в чем маловажном или важном поступил перед тобою худо, кроме того одного, что узнал себя обманутым, и хотя слишком уже поздно, однако же узнал, и виню в этом престол, который вдруг возвысил тебя надо мною. Устал я, слушая упреки тебе и защищая тебя перед людьми, которым хорошо известны и прежние, и нынешние наши с тобой отношения. (…) … по употреблении в дело, брошен я, как самый бесчестный и ничего не стоящий сосуд, или как подпорка под сводами, которую, по складке свода, вынимают и считают за ничто(…). Не буду приискивать оружия и учиться военной хитрости, которой не учился и прежде, когда, по-видимому, особенное было тому время; потому что все вооружались, все приходили в неистовство (тебе известны недуги немощных). Не буду подвергать себя нападениям бранноносного Анфима, хотя и не совсем ловкого воителя, будучи сам безоружен, не воинствен, и открыт для ран. Но сражайся с ним сам, если угодно; ибо нужда и немощных делает нередко воителями; или не ищи людей, которые будут сражаться, когда Анфим захватит твоих лошаков, охраняя тесные проходы и, подобно амаликитянам, отражая Израиля. А мне взамен дай безмолвие. Какая нужда вступать в борьбу за млекопитающихся и птиц, и притом за чужих, как будто дело идет о душах и об уставах Церкви?... Но ты мужайся, преодолевай, и все влеки к славе своей…, а я от дружбы твоей приобрету одну выгоду, что не буду верить друзьям, и ничего не стану предпочитать Богу». (2, 448).

Григорий пишет в другом письме к Василию, что отказывается от епископства в Сасимах, но не по лености и не по нерадении:

«Укоряешь меня в лености и в нерадении; потому что не взял твоих Сасимов, не увлекся епископским духом, не вооружаюсь вместе с вами, чтобы драться, как дерутся между собою псы за брошенный им кусок. А для меня самое важное дело – бездействие. И чтобы знать тебе нечто из моих совершенств, столько хвалюсь своей беспечностью, что величие духа в этом почитаю законом для всех; и думаю, что, если бы все подражали мне, то не было бы беспокойств Церквам, не терпела бы поруганий вера, которую теперь всякий обращает в оружие своей любопрительности» (2, 447).

«…На большой дороге, пролегающей через Каппадокию, есть место обычной остановки проезжих, с которого одна дорога делится на три, место безводное, не произрастающее и былинки, лишенное всех удобств, селение ужасно скучное и тесное. Там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пытки, цепи; а жители – чужеземцы и бродяги. Такова была церковь в моих Сасимах! Вот какому городу (подлинно это великодушно!) отдал меня тот, кому мало было пятидесяти хорепископов. И чтобы удержать это за собою, когда другой отнимал насильно, установил новую кафедру. А я у него (потому что и мы были некогда сильны) стоял в первом ряду воинственных друзей. И конечно, раны за дело святое не страшны: потому что, кроме прочего исчисленного мною, овладеть этим престолом невозможно было без пролития крови. Он служил предметом спора для двоих состязующихся епископов; между ними открылась страшная брань, а причиной тому служило разделение нашего отечества, по которому два города делались начальственными над другими меньшими. В предлог представлялось попечение о душах, а истинным побуждением было любоначалие, не осмеюсь сказать: сборы и поборы, отчего весь мир приходит в жалкое колебание.
Что справедливо было бы сделать мне? Скажите пред Богом. Терпеть? Принять на себя все удары бедствий? Идти, не взирая ни на что? Погрязнуть в тине? Идти туда, где не мог бы я упокоить и этой старости, непрестанно насильственной рукою гонимой из-под крова, где не было бы у меня хлеба, чтобы разломить его с пришельцем, где я, нищий, принял бы в управление народ также нищенствующий, не видя никакого средства оказать ему услугу, и изобилуя только тем, что есть в городах худого, где я должен был обирать терния, а не розы с терний, пожинать одни бедствия, не прикрытые никакими выгодами?...
Вот что принесли мне Афины, общие упражнения в науках, жизнь под одной кровлей, питание с одного стола, один ум, а не два, в обоих, удивление Эллады и взаимные обещания, как можно дальше отринуть от себя мир, а самим жить общею жизнию для Бога, успехи же в слове принести в дар единому, премудрому Слову! Все рассыпалось! Все брошено наземь! Ветры назносят давние надежды! Куда бежать? Разве вы, дикие звери, примете меня к себе? У них, думаю, более верности»
.
(Стихотворение, в котором св. Григорий пересказывает жизнь свою; 2, 359-360).

Впоследствии, при перемене политической ситуации, связанной со смертью Валента и воцарением императора Феодосия, покровительствовавшего православным, свят. Григорий восходит на столичную Константинопольскую кафедру. Он недолго, однако пребывал на ней. Был созван Собор 381 года, впоследствии приобретший статус Второго Вселенского. Хотя свят. Григорий был утвержден Собором в своей должности, он поспешил вскоре оставить ее, весьма нелестно отозвавшись об участниках Второго собора, отвергших предложенный Григорием вариант по уврачеванию раскола, случившегося в то время в Антиохии:

"...Так сказал я, а они кричали каждый свое; это было то же, что стадо галок, собравшееся в одну кучу, буйная толпа молодых людей, общая рабочая, вихрь, клубом поднимающий пыль, бушевание ветров. Вступать в совещание с такими людьми не пожелал бы никто из имеющих страх Божий и уважение к епископскому престолу. Они походили на ос, которые мечутся туда и сюда, и вдруг всякому бросаются прямо в лицо (…) А мы как-то через меру человеколюбивы. Поставили пред алтарями проповедническую кафедру и всем вопием: «Входи сюда, кто хочет, хотя бы два и три раза переменял веру! Настало время торжища. Никто не уходи без прибыли. Время всего изменчивее; может юыть, кость ляжет другой стороной; тебе не удалось, мечи снова. Не благоразумное дело – привязаться к одной вере, когда знаем, что путей жизни много." Что ж выходит из этого? – Тот многосоставный кумир, который древле являлся во сне, - золото, потом серебро, медь, железо, потом попираемый ногами черепок. Боюсь, чтобы всего этого не сокрушил камень…» (2, 386-387).

На склоне своей жизни, уже будучи на покое, свят. Григорий пишет о скоротечности и суетности человеческой жизни, об ощущении пресыщенности и ожидании мира иного…


...Еще зима, еще лето; то весна, то осень попеременно; дни и ночи - двойные призраки жизни; небо, воздух, море - во всем этом, и что неподвижно, и что вращается, ничего для меня нет нового, всем я пресыщен. Другую даруй мне жизнь и другой мир, для которого охотно понесу все тяжести трудов. Лучше бы мне умереть, когда заключил Ты меня в матернюю утробу; ибо как скоро начал я жизнь, моим уделом стали тьма и слезы.

Что это за жизнь? - Воспрянув из гроба, иду к другому гробу и, восстав из могилы, буду погребен в нещадном огне. Да и это время, пока дышу, есть быстрый поток бегущей реки, в которой непрестанно одно уходит, другое приходит, и ничего нет постоянного. Здесь все один прах, который закидывает мне глаза, и я дальше отпадаю от Божия света, ощупью, по стене, хватаясь за то и другое, брожу вне великой жизни. Отважусь на одно правдивое слово: человек есть Божия игра, подобная одной из тех, какие видим в городах. Сверху надета личина, которую сделали руки; когда же она снята, каменею от стыда, явившись вдруг иным. Такова вся жизнь жалких смертных. У них на сердце лежит мечтательная надежда, но тешатся ею недолго.

А я, который емлюсь за Христа, никогда не отрешусь от Него, пока связан узами сей перстной жизни. Во мне двоякая природа. Тело сотворено из земли, потому и преклонно к свойственной ей персти. А душа есть Божие дыхание, и всегда желает иметь лучшую участь пренебесных. Как поток течет из источника по ровному месту, а пламенеющий огонь знает один неизменный путь - возноситься вверх, так и человек велик; он даже Ангел, когда, подобно змее, совлекши с себя пестровидную старость, восходит отселе. Торжествуйте иереи, я умер! И вы, злые соседи, не придете уже от меня в трепет, как прежде! Вы сами себе заграждаете великое милосердие присноживущего Царя. А я, оставив все, имею одно - крест, светлый столп моей жизни. Когда же я буду восхищен отселе и коснусь пренебесных жертв, к которым не приближается скрытное зло - зависть; тогда (если позволено сказать) и за завистливых буду беззавистно молиться.

Кто я? Откуда пришел в жизнь? И после того, как земля примет меня в свои недра, каким явлюсь из восставшего праха? Где поставит меня великий Бог? И, исхитив отселе, введет ли в покойную пристань? Много путей многобедственной жизни, и на каждом встречаются свои скорби; нет добра для людей, к которому бы не примешивалось зло; и хорошо еще, если бы горести не составляли большей меры! Богатство неверно; престол - кичение сновидца; быть в подчинении тягостно; бедность - узы; красота - кратковременный блеск молнии; молодость - временное воскипение; седина - скорбный закат жизни; слова летучи; слава - воздух; благородство - старая кровь; сила - достояние и дикого вепря; пресыщение нагло; супружество - иго; многочадие - необходимая забота; бесчадие - болезнь; народные собрания - училище пороков; недеятельность расслабляет; художества приличны пресмыкающимся по земле; чужой хлеб горек; возделывать землю трудно; большая часть мореплавателей погибли; отечество - собственная яма; чужая сторона - укоризна. Смертным все трудно; все здешнее - смех, пух, тень, призрак, роса, дуновение, перо, пар, сон, волна, поток, след корабля, ветер, прах, круг, вечно кружащийся, возобновляющий все, подобное прежнему, и неподвижный и вертящийся, и разрушающийся и непременный - во временах года, днях, ночах, трудах, смертях, заботах, забавах, болезнях, падениях, успехах.

И это дело Твоей премудрости, Родитель и Слово, что все непостоянно, чтобы мы сохраняли в себе любовь к постоянному! Все обтек я на крылах ума - и древнее и новое; и ничего нет немощнее смертных. Одно только прекрасно и прочно для человека: взяв крест, преселяться отселе. Прекрасны слезы и воздыхания, ум, питающийся божественными надеждами, и озарение пренебесной Троицы, вступающей в общение с очищенными. Прекрасны отрешение от неразумной персти, нерастление образа, приятого нами от Бога. Прекрасно жить жизнию чуждой жизни и, один мир променяв на другой, терпеливо переносить все горести
.

Свят. Григорий Богослов. Из "Слова 11, о малоценности внешнего человека и о суете настоящего" ("Песнопения таинственные"; 2, 48-49).

Когда мне лично три года назад пришлось проявить непослушание распоряжению Священного Синода от 24 декабря 2004 о возвращении моем в Читинскую епархию по окончании загранкомандировки, у меня в памяти как раз был тот самый пример свят. Григория с Сасимами...
Быть искренним в Церкви и самим собой - это крест для священника. Но пример свят. Григория в этом весьма вдохновляет! Правда, был бы он ныне пресвитером в какой-нибудь провинциальной российской епархии - определенно оказался бы "лишенным сана"...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments