pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

Христианство веры и христианство воли - конфликт или сотрудничество?

(По романам Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» и Юрия Малецкого «Случай Штайна: любительский опыт богословского расследования»).

О вышедшем год назад романе Людмилы Улицкой (1) ведется живая дискуссия, как в литературных журналах, так и в интернете. Но это не та дешевка вроде «Кода да Винчи», которая вызвала некоторый кратковременный ажиотаж в последние годы. Назвать ли это произведение «зеркалом русской интеллигенции», по мнению Ю. Малецкого (2), или еще как-нибудь, не столь важно – проблемы, поднимаемые в романе, сами по себе интересны и неоднозначны, к тому же до сих пор нет четких ответов на них. Но поставить вопрос и хорошо, художественно его сформулировать, – уже немало. И вопросы, заданные Улицкой, не оставляют равнодушным читателя и в некотором смысле будоражат мысль и совесть. Вплоть до того, что в ответ на роман «Даниэль Штайн, переводчик» написан целый публицистический антироман Юрия Малецкого, с разбором богословских и прочих взглядов католического священника Даниэля Штайна, «еврея из евреев», в юности во время холокоста Второй Мировой войны чудом выжившего благодаря притворному сотрудничеству с гестапо, не раз находившегося на волосок от смерти, пытаясь всеми правдами и неправдами спасти земляков от геноцида, используя свое служебное положение и переводческий талант со свободным владением несколькими языками, открывшего для себя Христа Распятого и Страждущего при виде катастрофы со своим собственным народом, сделавшегося впоследствии католическим монахом и священником, уехавшего в Израиль с заветной целью – служить своему народу, открыть ему Мессию-Христа и заодно для привлечения евреев в христианство создать для них отдельную поместную Церковь. Не будем здесь пересказывать сюжет романа, составленного из непрерывной переписки его разных героев, так или иначе соприкасавшихся с отцом Даниэлем, а дадим лучше слово автору, выступившему по радио «Эхо Москвы» вскоре после выхода этой книги.


Л. Улицкая («Эхо Москвы», 19 ноября 2006): «Кажется, вроде, мир делается более умным, но почему-то мы видим, что ненависти делается все больше и больше, непонимания делается все больше и больше… И поэтому я встретила однажды в жизни человека, который мне дал это понять… ну, всей своей биографией, обликом и образом жизни, что, оказывается, это можно побеждать…
Что касается моего героя, Даниэля, и того, кто стоит за его спиной – Даниэля Руфайзена – то это был христианин, человек, который в 20… ну, немножко больше 20 лет ему было, когда он ушел в монастырь. Он стал… католик он был. Он стал священником, он стал монахом, естественно. Вот, и в 59 году приехавший в Израиль, для него главный вопрос был, когда он приехал – ну, скажем, один из вопросов – а во что веровал Иисус? Во что веровал Спаситель, во что веровал мой учитель? И по мере того, как он стал погружаться в эту тему – а он человек, действительно знавший много языков, человек высоко, необычайно талантливый именно лингвистически, он, значит, начал читать на многих языках. Он читал… И по мере того, как он входил в эту тему, он все более понимал, что Иисус не был христианином. Он был иудеем. И что христианство началось, ну, как минимум, через два поколения. Что первое поколение учеников Иисуса – это были иудеи. И что собственно христианство началось от апостола Павла. И мир узнавал его через апостола Павла. И этот разрыв, произошедший между иудаизмом и христианством, он произошел довольно скоро – это, в общем, ну, I – II век, начало II век, скажем, происходит этот разрыв. А Даниэля интересовал именно Иисус. Именно, так сказать, его личность, его… не учение, скорее, его личность. Вот, и вот его зона, вот его, так сказать, интересов. Конечно, я когда начала это все читать, я была совершенно поражена, потому что мы все очень мало образованные люди» (3).


Странно… А разве апостол Павел сам не был иудеем, что ли, – «обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, Еврей от Евреев, по учению фарисей, по ревности – гонитель Церкви Божией, по правде законной – непорочный» (Флп. 3, 5-6)? «Штайн не договариает до конца, когда судит-рядит об образовании апостолом Павлом мировой Церкви. И совсем уж непонятен, когда ссылается на Павла как на высший авторитет», - справедливо подметил Юрий Малецкий (4). Верно, что «все мы учились по-немного чему-нибудь и как-нибудь»… И писание Нового Завета не все хорошо знают. В таком случае, стоит избегать столь легковесных суждений о возникновении христианства, «как минимум, через два поколения», тем более что ученики Христа и апостолов стали называться христианами не в конце первого века и даже не после первого Собора 49 г., а еще раньше, в Антиохии (Деян. 11, 26). Ну и, наконец, не кто иной, как ближайший ученик Иисуса Христа апостол Петр пишет: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое; а если как Христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь» (1 Пет. 4, 16). Кроме того, апостола Иоанна Богослова, автора четвертого Евангелия, в отличие от синоптиков, не рассматривавшего Христа как Учителя и иудейского Мессию, но постоянно пишущего о Его Божестве, Его бытии прежде сотворения мира и единоприродности с Отцом, - куда причислять, согласно Руфайзену, к иудеям или к христианам?

«Но, дело в том, что когда ты в это вникаешь, ты понимаешь, что вот человек, который эту пропасть между иудаизмом и христианством заполнил своим телом. Вот этот мост… его нету. Вот он умер, и как бы, на этом кончилось. Но вот это событие существования на протяжении его жизни, на протяжении 39 лет, что он жил в Израиле, его деятельности в христианстве, его… это служение, оно, на самом деле, было абсолютно уникальным и поразительным. Примирение произошло там. Оказалось, что все, речь идет все время об одном, что неважно, во что ты веруешь, не догматика важна, важно, как ты поступаешь. И когда человек поступает этично, когда он… есть некоторая основа, которую он не нарушает… можно сказать, что это 10 заповедей – это, так сказать, вполне это можно принять. То это и определяет христианина – как он живет, что он делает, выполняет ли он эти заветы, эти законы. И если он их выполняет, то не так важно, что он думает, скажем, по поводу Троицы или непорочного зачатия, что не это определяет, на самом деле, жизнь – не интеллектуальная сторона, а именно практическая жизнь».(5)

В общем, почти как по Некрасову – «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», только в нашем случае христианином можешь ты не быть, но человеком быть обязан… «Переводом на человеческий» назвала роман Улицкой другая наша яркая современная писательница, Майя Кучерская (6). Верно то, что, прежде чем стать христианином, а не только называться таковым, надо научиться быть человеком и исполнять заповеди в рамках Моисеева Декалога и принципа «не делай другому, чго не желаешь себе самому». А случается это при воцерковлении в православии у современных людей нечасто, - это Улицкая подметила верно. Ключ к данному роману, конечно же, лежит и в личном опыте писательницы, ее собственных сомнениях и поисках их разрешения.

«Вы знаете, я, на самом деле, крестилась в молодые годы. Это был абсолютно добровольный шаг. В России… я еврейка. В России с сегодняшнего, так сказать, мира, послереволюционного, принятие христианства совершенно не дает еврею никаких преимуществ, и, скажем, в отличие от времен дореволюционных, когда принявши христианство, можно было совершать, там… в университет поступить, скажем, выйти за пределы еврейского мира и жить, так сказать, с некоторыми преимуществами по отношению к евреям… И были годы, когда это было большое счастье, потому что было ощущение, что христианство дает ключ абсолютно ко всем проблемам жизни. Что этот ключ открывает все двери, отвечает на все вопросы… вот, надо правильно формулировать. Потом проходят годы. И не годы, а десятилетия, когда понимаешь, что нет. Не на все вопросы отвечает христианство. Есть вопросы, на которые оно не отвечает. И можно от этих вопросов отмахнуться. Можно сказать: а церковь говорит так, а святые отцы говорят так. И принять чьи-то чужие для всех, как бы, для большинства приемлемые формулы и с ними жить. Но мешает… мешает, трудно. И в общем, в течение какого-то времени я, конечно, переживала определенный кризис, потому что я не могу все принять, что мне сегодня диктует сегодня существующая церковь. Вот, поэтому когда я встретила Даниэля, реального Даниэля, то я совершенно была поражена необычайной свободе. Потому что в некотором смысле, в каком-то смысле, он еретик. Это христианин, священник, католик, который не признает Троицу. Он говорит: «Ну что такое, ну почему… чего об этом говорить? Мы не знаем, как устроено электричество, откуда мы знаем, как устроена Троица? Это спекуляции, это, так сказать… не знаю, не знаю, не хочу об этом говорить». И вот такие вещи… И когда я все это от него услышала, у меня как будто упал камень с души, потому что я поняла, что да, можно думать не так, и это не имеет значения. А вот как ты себя ведешь – это имеет значение. Я знаю такое количество церковных людей – невероятных ханжей, которые позволяют себе осуждать других людей совершенно… ну, поступая совершенно не так, как, так сказать, должно бы, не так… Вот, поэтому, ну, все это меня очень тогда поразило и освободило, в каком-то смысле.»(7)

Да, и священник Даниэль Штайн, и его реальный прототип Руфайзен, если они в самом деле не признают Троицу, – не в «каком-то смысле» еретики (в каком-то смысле это может касаться каждого из нас, не вмещающих всю полноту Писания и Предания), а в самом настоящем, классическом, и эта ересь сходна не то с древним арианством, не то с позднейшим унитарианством как крайней формой протестантизма, как справедливо отметил Малецкий, оппонент Улицкой. Правда, из слов Руфайзена здесь не следует прямо, что он отрицал Троицу; если он просто говорил: «откуда мы знаем, как устроена Троица?», то это все же существенная разница между таким вопросом и голым категорическим отрицанием. Но верно то, что христианские догматы, сформулированные Церковью через призму греческой философской мысли, он с некоторых пор перестал принимать, и по этой причине отказался от употребления при служении мессы Символа Веры, существенно изменив, к тому же, сам чин богослужения. «Я не могу читать «Кредо» из-за того, что оно содержит греческие понятия. Это греческие слова, греческая поэзия, чуждые мне метафоры. Я не понимаю, что греки говорят о Троице!... Называйте меня, как хотите – несторианцем, еретиком, - но до IV века о Троице вообще не говорили, об этом нет ни слова в Евангелии! Это придумали греки, потому что их интересуют философские построения, а не Елиный Бог, и потому что они были политеисты! И еще надо им сказать спасибо, что они не поставили трех богов, а только три лица! Какое лицо? Что такое лицо?»(8). В конце концов, Руфайзен запрещается в священнослужении, но… интересно, что указ о запрещении присылается лишь на следующий день после его смерти от сердечного приступа в 1998 году, так что адресата не достигает (герой романа Штайн погибает в автокатастрофе на исходе 1995 г., будучи также запрещенным посмертно)***. При жизни Католическая Церковь, отдадим ей должное, отнеслась к взглядам Руфайзена и его самочинному литургическому творчеству предельно терпимо, поскольку его личность была в самом деле необычайно светла и привлекательна, при всех экстравагантностях и утопизме в его позиции. Он явно любил Христа, он жил Им, Им вдохновлялся и был прекрасным христианином воли, с одной стороны. С другой, оказался если не плохим священником, то явно неудавшимся или потерявшимся миссионером среди евреев и плохим христианином веры. Выражения «христианство веры» и «христианство воли» здесь заимствованы из переписки о. Сергия Желудкова с Кронидом Любарским. О. Сергий пишет:

«Есть Христианство веры. В самом общем смысле оно определяется как вера в Божественное достоинство Человека Иисуса Христа. Эта вера даётся немногим, она есть особенный дар, по слову одного католического писателя – «поцелуй» Божественной благодати. Апостол Павел писал, что «никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» (к Коринфянам, гл. 12). И в наше время вера в личную Божественность Христа бывает либо следствием исключительного откровения (приводилось яркое личное свидетельство митрополита Антония Блюма), либо наследием церковного воспитания. Христианство веры есть явление элитарное, это не Христианство для всех.
Христианство универсальное, Христианство для всех есть Христианство воли. Автор напоминает и подчеркивает, что говорит с точки зрения Христианства веры. Христос – Вечный, Божественный Человек, и всякая направленность нашей воли к идеальной человечности есть направленность ко Христу. Конечно, не может быть ничего лучше, когда такое Христианство воли совмещается с Христианством веры. Но бывает и так, что люди, далёкие от исповедания Христианства веры, далёкие от всякой религии, по своим настроениям, оценкам, стремлениям, действиям оказываются явно ближе ко Христу, чем мы, присяжные, крещёные христиане веры. Современный католический теолог Карл Ранер назвал таких людей «анонимными христианами».
(9)

Соотношение между христианством веры и христианством воли, или, иначе говоря, ортодоксией и ортопраксией, редко бывает гармоничным и уравновешенным в нашей жизни, будь то на личностном уровне или на церковно-общественном, если дело касается действительного взаимоотношения произносимых слов с реальными делами. Но эта проблема с самого начала была обозначена еще в Евангелиях. Даже вне всякого догматического контекста в притче о двух сыновьях (Мф. 21, 28-32) говорится о том, как два брата по-разному реагируют на призыв отца: один, не соглашаясь сперва с волей его, все же раскаивается и исполняет ее, а другой, легко с ней соглашаясь, пренебрегает отцовским призывом. Еще более выразительно эта тема раскрывается в притче о Милосердном самарянине. Эта притча не случайно звучит у Улицкой в романе, на богослужении в храме по соседству с женским католическим монастырем, где юный Даниэль Штайн еще до своего окончательного обращения ко Христу находит убежище после разоблачения его в немецком гестапо. Только что до того монастырь лишился своего священника, ксендза Валевича, убитого немцами… На самого Штайна устраивается облава, жизнь монахинь ставится под угрозу! Но, слыша эту притчу в храме, сестры поняли знак и, отринув дальнейшие сомнения, продолжали укрывать Даниэля. Можно быть единоверцем и единокровным бедствующему человеку, но ничего не сделать для спасения его жизни в минуту ее угрозы. И можно быть еретиком или совершенно чужим по вере тому, кто попадается на твоем пути, но оказать ему благодеяние, достойное Самого Христа! Не случайно в православном литургическом предании под Милосердным самарянином подразумевается Сам Христос, спасающий израненного путника, умирающего от ран и без чувств распростертого на дороге. То есть, Христос может действовать через любого человека доброй воли, независимо от его ереси или вероисповедания. И Он действует через еретиков или даже просто неверующих, но ортопраксов, если избранные верующие, ортодоксы, не поступают достойно их звания и уподобляются второму сыну из притчи ев. Матфея, согласившегося с отцом внешне и на словах, но не исполнившего волю его на деле. Вот, думается, основная и главная мысль Улицкой, проходящая через весь роман, поскольку через Руфайзена писательница, судя по всему, и прочувствовала свет Христовой любви, в период собственных сомнений и раздумий о современном христианстве. «Чего хочет Господь? Послушания? Сотрудничества? Самоуничтожения народов? Я полностью отказалась от оценок: не справляюсь. В душе я чувствую, что прожила важный урок с Даниэлем, а когда пытаюсь определить, что же такого важного узнала, весь урок сводится к тому, что совершенно не имеет значения, во что ты веруешь, а значение имеет только твое личное поведение. Тоже мне, великая мудрость. Но Даниэль положил мне это прямо в сердце»(10).
Конечно, эта мудрость невелика и к тому же весьма спорна из-за своей ограниченности. В конце концов, вообще неважно, кто ты по жизни и чем занимаешься, будь ты физиком, лириком, рабочим, спортсменом и т.д. И что из этого следует? Не стал ли Даниэль-еретик, которого встретила Улицкая, таким, какой он был, независимо от своей веры или все-таки благодаря Христу, и никак иначе? Да, природные задатки человека, его воспитание с детства играют значительную роль в дальнейшей жизни. Но разве не светом Его воскресения Даниэль был вдохновлен и не за Ним он желал нести свой крест, по его же признанию?

Но, конечно, не так все просто и здесь. Улицкая рассуждает с позиций не образованного богослова, а светского обывателя, для которого, действительно, неважно, в кого или как веровать, а лишь бы «был Бог в душе» и «человек был хороший». И эта позиция во многих отношениях проста, практична и сильна, с ней легко не поспоришь! Тем более, если Евангелие указывает судить по плодам. А плоды вероучительных разногласий в христианском мире бывали, увы, не самые добрые, начиная от расколов и взаимных анафем до религиозных войн и казней еретиков на кострах инквизиции. Да и сейчас – легко ли можем мы, современные православные, показать свои явные добрые плоды, и не затмевают ли их сорняки или плоды гнилые? Здесь Юрий Малецкий, решительный оппонент Улицкой по многим вопросам, вынужден с ней согласиться:

"И все равно секулярный человек имеет оправданные претензии к Церкви, потому хотя бы, что он хочет любви, а сам ее не имеет и ждет от Церкви, которой ее Создатель дал заповедь любви как главнейшую; стало быть, не “мир” обязан “полюбить первым”: он не научен этому, а Церковь с ее двухтысячелетней практикой соблюдения заповеди любви.
Да вот, именно так я ставлю вопрос, понимая, что “на грубость нарываюсь”. Или: если в романе читаем от автора: “В России церковь отвыкла за советские годы быть победительной... Но вот что произошло — с переменой власти наша церковь пала на спину и замурлыкала государству: любите нас, а мы будем любить вас. И воровать, и делиться... И церковный народ принял это с ликованием”, — что, это неправда? Нет, братцы и сестрицы, что правда то правда. По-моему нижайшему мнению, это горестная и позорная для Русской Церкви правда.
И то, что любой человек имеет право и возможность это сказать, а не так чтобы заткнуть его, “вырубив” на-счет-раз: “Не дерзай, чадо”, “Не благословляю, чадо”, “Кто ты такой, чтобы самих первосвященников судить, чадо? Имей уважение к сану. На них благодать почиет, на архиереях, — а ты кто такой?”
На это сегодня ответит любой, кто неравнодушен к Церкви, “воцерковлен” он или нет: “Кто я? Я — человек, сотворенный Богом по Его образу и подобию, — пусть и искаженным мною, — как и любой архиерей”. Конечно, я понимаю, кто я и кто он. Но и он должен же понимать, что кому больше дано, с того больше и спросится. В XV веке в России это понимали, и ни один архиерей не посягал на право изображать на иконе “Страшный суд” неправедного царя и неправедного патриарха или митрополита, первыми идущих во ад.
Человек “воцерковленный” может еще добавить: “Кто я еще? Я — христианин, пусть трехкопеечный, но христианин, а значит, по слову апостола, при всей моей падшести, до тех пор, пока я не выхожу за пределы церковной ограды, принадлежу к “роду избранному, царственному священству... людям взятым в удел...” (1 Петр 2:9), — как и любой первосвященник, и, значит, имею полное право со всем смирением, но твердо говорить, что думаю, при том условии, что я именно так честно, без лукавства думаю — и никого не “поджигаю”, не “уклоняю” в раскол и создание новой Церкви, а просто хотел бы, чтобы наша Церковь была, наконец, честна и сняла бы с себя этот позор. Дабы я мог “послушаться” церковным властям без тяжкого сомнения и с чистой совестью”.
То, что любой имеет право и возможность сейчас открыто это говорить, — это правильно, это хорошо есть, это есть и “проверка на вшивость”, и подлинная свобода со-вести, — как и право современного мира не принимать Церковь.
И Церковь должна принять этот “вызов” “малых сих”, включая и представителей секулярного сознания, если это сознание — действительно со-знание. Она должна, если хочет быть добросовестной, перестать быть “священной коровой”, перестать снисходительно или враждебно, отмахиваться — и “выслушать и противоположную сторону”. И ответить последней честно, совестливо и от-зывчиво, а не так чтобы: “Не дерзай, чадо!” Не так чтобы: “Разговорчики мне в строю!”…
И если это сделает сама Церковь, она докажет, что в ней более чем достаточно места для творческой, созидательной любви и доброты и нет места для сумрачно-враждебного, недоброго взгляда исподлобья. Тогда и не будут рождаться на свет Божий “церкви Даниэля Штайна”. Их появление — первый, если уже не второй сигнал тревоги. Полундра на полубаке
(11).

*** По сообщению пользователя pisma_lane, принявшей участие в этом блоге, живущей в Хайфе и хорошо знавшей о. Даниэля Руфайзена,
"О посмертном письме и запрете на служение не известно ничего самым близким Даниэлю людям, в частности, находящейся в силу своей более чем тридцатилетней деятельности в курсе происходящего в патриархии помощнице Даниэля Элишеве Хемкер, о чем я еще раз ее переспросила неделю назад".
Tags: Свет и тени в Церкви
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 162 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →