pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

Отличный научный анализ! (подруга по ЖЖ поделилась). Ч. 1-я

Б.К. Кнорре

Категории «вины» и «смирения» в системе ценностей церковно-приходской субкультуры

(Опубликовано в: «Приходы и общины в современном русском православии. Корневая система российской религиозности / под. ред. А. Агаджаняна, К. Русселе. М., 2011, С. 317 - 340)

«Искаженная грехом воля лучше всего исцеляется через послушание. Послушанием, принятым сердечно, из жизни сознательно устраняется «принцип «я хочу» - один из ведущих принципов греховного бытия»[1]

Введение

Представляется, что «церковно-приходская субкультура» феномен, заслуживающий сегодня серьезного анализа. С одной стороны, это комплекс наиболее характерных психологических и ценностно-поведенческих установок, проявляющихся у вовлеченных в церковно-приходскую жизнь православных верующих. С другой стороны, это особый внутриприходской коммуникативный язык, совокупность особых концептов и эмических категорий, например таких как: «благословение», «послушание», «смирение», «искушение», «вина», «недостоинство», «грех», «благочестие», «благодать», «покаяние» и многие другие. Подобные категории-термины церковного языка имеют определенную психологическую и ценностную нагрузку, можно сказать, содержат поведенческий код. Их анализ может позволить увидеть и объяснить немало особенностей церковно-приходской жизни, составить суждение о мотивации православных верующих, о посылках их жизненной ориентации, специфике принятия решений и т.п.

Мы решили отдельно рассмотреть категории «вины» и «смирения», исходя из следующего положения вещей. В современном русском православии сегодня можно выделить две церковно-аскетические парадигмы. Заметим, что одна парадигма ставит во главу угла духовной жизни «богообщение», если пользоваться эмическими терминами из церковного языка, - «живое, непрестанное и радостное чувство веры, благоговения и сыновней зависимости от Бога»[2]. Вторая (мы её обозначим как «депривационную»[3]) ставит во главу угла недостоинство человека и его неспособность в настоящей жизни принять Божию благодать из-за греховного и страстного состояния его «падшей природы»[4]. На основе сделанных нами наблюдений, можно сказать, что и та и другая парадигма имеют место в церковно-приходской субкультуре, и, пожалуй, присутствуют одновременно, но в разном соотношении, соответственно определяя акценты, субкультурные поведенческие установки, этос, правила поведения, психологию прихожан.

Есть немало священников, которые стараются следовать именно первой, жизнеутверждающей парадигме. Однако все же мы не можем не признать, что вторая парадигма церковной жизни, концентрирующаяся на понятии о «недостоинстве» человека, самоукорении, если и не превалирует открыто в современном российском православии, то формирует существенный пласт в церковной субкультуре. Будучи заложена в системе монашеской аскетики и этики, она выступает как системный элемент церковной жизни, так как отдельной церковно-аскетической этики для мирян (столь систематизированной и канонически утвержденной как монашеской) в традиции Русской церкви пока не сформировано. В данной статье на примерах из церковно-приходской жизни будут описаны субкультурные особенности именно второй (депривационной) парадигмы. Рассмотрение категорий «вины» и «смирения» здесь представляется принципиально важным. Для более четкого представления о смирении сфокусируем внимание также и на категории послушания. Для начала напомним богословский контекст этих категорий.





Категории «смирение» и «послушание» в контексте

учения о кенозисе и догмате о грехопадении




Рассмотрение категорий смирения и послушания в одной связке оправдано тем, что они упоминаются вместе в очень значимых для христианского богословия новозаветных высказываниях. Прежде всего, это слова апостола Павла о Христе, где говорится, что Он «уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам…; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Филип. 2: 6–8). То есть категории «смирения» и «послушания» оказываются соотнесены со словом уничижение, попадая в контекст богословского учения о «кенозисе», осознания жизни Христа как великого подвига самоумаления, самоуничижения, исполняющего волю Бога-Отца ради спасения человека и всего мира.

Послушание и смирение также соотносятся с евангельским «молением о чаше», где Христос перед голгофскими страданиями просит Бога-Отца о возможности избежать предначертанной ему чаши страданий, но в итоге подчиняет себя воли Бога-отца: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты…Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы мне не пить её, да будет воля Твоя» (Мф. 26: 39, 42). Идея самоумаления Христа является фундаментальной для системы церковных понятий, в связи с чем, можно даже говорить о, своего рода, «кенотическом сознании», сформировавшемся в средневековой русской религиозной культуре - тяге к «уподоблению» Христу через самоумаление, подчеркивание роли страданий и мученичества. В научной литературе описан специфический для русского общества тип благочестия со свойственным ему «культом смирения и самоотречения»[5] с преобладанием подражательной формы религиозности над доктринальной.

Однако категории послушания и смирения в современном российском православии осмысляются не только через уподобление Христу. В не меньшей степени их прочтение определяет догмат о грехопадении, согласно которому природа человека искажена с момента «падения Адама», а значит, искажена и воля, как часть этой природы[6]. Поэтому человеку, имеющему такую волю, для её «врачевания» необходимо духовное подчинение какому-либо лицу, наделенному полномочиями со стороны Церкви – то есть послушание.

Заметим, что послушание таким образом оказывается связано не только с желанием совершенствования под руководством более духовно опытного человека, но и с недоверием собственным чувствам, волеизъявлениям, и нацелено на минимизацию свободной воли индивидуума как некоей «зоны риска»…

«Искаженная грехом воля лучше всего исцеляется через послушание. Послушанием, принятым сердечно, из жизни сознательно устраняется «принцип «я хочу» - один из ведущих принципов греховного бытия» - мы не случайно вынесли в эпиграф эту красноречивую фразу, высказанную прот. Владиславом Свешниковым в книге «Очерки христианской этики»[7]. Многократное цитирование этой книги в данной статье связано с тем, что она представляется нам репрезентативной в плане иллюстрации эмических понятий-концепций, свойственных церковно-приходской субкультуре, так её автор - известный духовник, оказавший влияние на церковно-приходскую жизнь Москвы. По его «Очеркам христианской этики» учатся студенты российских духовных школ, в особенности, ПСТГУ.

По справедливому замечанию исследователя Ивана Забаева, принцип «послушание» первоначально был присущ именно монашеской аскетике, но позже оказался перенесен и на деловые отношения, сначала в монастырях, а затем и в церковной жизни как таковой[8]. Для людей, глубоко вовлеченных в приходскую жизнь, послушанием может называться более-менее систематическая помощь или выполнение каких-либо поручений на церковном приходе. В качестве «послушания» может восприниматься и просто следование в жизни разным рекомендациям духовника – ведь он рассматривается как транслятор «Божьей воли». Однако рекомендации духовника могут выражать и глобальную стратегическую задачу – редуцировать пространство индивидуального волеизъявления…

Приведем пример. Одна православная верующая (Наталья, 35 лет) в разговоре с одним из известных столичных батюшек в университетском храме мц. Св. Татианы жалуется на трудности в своей жизни, нестроения, внутреннее замешательство от неудач, и получает такой совет:

«А ты выбери себе духовника и иди к нему «на послушание»… Для того, чтобы по-настоящему бороться с грехом, тебе нужно ограничить, подчинить свою волю, тогда обретешь мир в душе, и получишь ответы на вопросы, которые тебя мучают…»[9].

Другой пример. Во время беседы с один из духовников Высоко-Петровского монастыря в 2008 году предлагает прихожанке (Юлии, 29 лет) в качестве «послушания» пойти учиться в Православный Свято-Тихоновский гуманитарный институт (ПСТГУ). Замечу, что совет давался человеку отнюдь не праздной жизни – не москвичке, вынужденной зарабатывать деньги, чтобы снимать квартиру в Москве и помогать материально родственникам в провинции.

«Ваши проблемы от излишней свободы, от свободоволия. Чтобы Вы могли чувствовать в своей душе устойчивость, Вам необходимо ярмо!.. Я Вам очень советую пойти учиться в Свято-Тихоновский институт!..»[10].

Категория смирение также как и послушание, рассматривается не только в богословском аспекте кенозиса, но и в контексте учения о «искаженности грехом человеческой природы». Чаще всего оно понимается как отказ от права на самопризнание какие-либо личных достоинств. В качестве обоснования смирения церковные авторы могут указывать на чувство контраста между человеческим несовершенством и бесконечным совершенством Бога[11]. По выражению Вл. Свешникова, это «переживание своего конкретного ничтожества по сравнению с бесконечно высоким и содержательным нравственным идеалом»[12]. В этом плане смирение соотносится с понятием «нищеты духовной» – признанием «недостаточности и нечистоты ощущений, предположений и намерений, мотивирующих «свою» волю»[13]. Соответственно «смирение» связывается с «послушанием», как действием, направленным на отсечение «своей» воли и замену её на «чужую». «В моей воле я духовно нищ, говорит смиряющийся, но я жажду обрести духовное богатство в чужой воле»[14].

Конечно, церковные писатели, в том числе и о. Вл. Свешников, постоянно предостерегают об опасностях «ложного смирения», показного, «театрального»[15]. Однако в реальности декларативные формы смирения как раз являются неотъемлемой частью «церковного этикета», феноменом, о котором прот. Александр Шмеман говорил в более широком смысле, употребляя термин «камзол благочестия»[16]. Смирение может декларироваться в обычном деловом обращении, в особенности, к высшим лицам церковной иерархии:

«Почитаю своим сыновним долгом со всяким смирением поставить Ваше Высокопреосвященство в известность о следующем…»[17].

От человека ожидается определенная форма, стилистика жестов, поведения. Как отмечает Иван Забаев, «смирение легко фиксируется православными акторами по внешним проявлениям: начиная от позы и выражения лица и заканчивая отсутствием возражений на любые реплики, типовыми ответными действиями»[18]. Декларативное смирение узаконено даже церковным этикетом в специальных «руководствах», например, «Что надо знать о церковном этикете» иером. Аристарха (Лоханова) (Мурманск, 1999). В брошюре сказано: «Очень часто именно взгляд - кроткий, смиренный, потупленный - сразу же говорит о человеке воспитанном, в нашем случае – церковном»[19] (выделено мною – Б.К.).

Соответственно отсутствие подобного «потупленного взгляда» является признаком неподобающего, некоего «неправильного» с церковной точки зрения настроения у человека, и дает основание для порицания, а иногда и «штрафных санкций» со стороны священника в отношении лица, состоящего с ним в каких-либо подчиненно-административных отношениях. Так, например, прихожанка одного из храмов Нижнего Новгорода (Ханна, 35 лет) делится следующим эпизодом из своей жизни во время обучения в Нижегородском духовном училище:

«Меня в духовном училище ночью будили и отправляли все туалеты мыть… Или недельный наряд на кухню за то, что вид "не смиренный"…»[20].

«Смирением» может мотивироваться и деспотизм, и управленческий произвол настоятеля прихода или просто священника по отношению к мирянину, в случае связанности организационно-деловыми отношениями, что отмечает предыдущий респондент:



«Нам, работникам храма, так говорилось: "у вас есть только обязанности, но нет никаких прав". Это ужас какой-то. Мне настоятель для моего смирения урезал зарплату, и так маленькую, несмотря на то, что у меня семья. Так и ушла из храма»[21]. Заметим, что уйдя из прихода, респондент не ушла из РПЦ (то есть имеем дело с православным респондентом).

Вспомним, что в 90-е годы прошлого столетия, в начале процесса возрождения церковной жизни в России был вообще популярен образ верующего, который своим потупленным видом выражал «смирение». Конечно, для православия 2000-х такой образ встречается гораздо реже, но проблема «подавленности», некоего пассивного вида время от времени отражается в публикается православных СМИ. Например, одна из статей (опубликованная в журнале «Нескучный сад» 31.07.07) содержала в названии говорящую формулировку: «почему православные бывают похожи на дохлых рыбок?».

«Стилистика смирения» все-таки остается составной частью церковной субкультуры, по крайней мере, там, где стараются последовательно обращаться к церковному аскетическому наследию. Например, она особенно ярко присутствует в среди прихожан храма Всех Святых в Красном Селе и воспитанниц Свято-Дмитриевского сестричества.

Категория вины

Важнейшим элементом, вокруг которого конструируется система ценностей церковно-приходской субкультуры, сегодня является категория вины, она имеет как этическое, так и аскетическое значение в жизни воцерковленного человека. Собственно смысл понятия вины связан с учением об искаженности человеческой природы «грехом». Человек не способен соответствовать правде Божией, склонен по своей природе ко «греху», значит виновен…

Не будем вдаваться глубоко в историю этого вопроса, но отметим, что одна из аксиом церковной этики говорит, что воля человека, как правило, находится в противоречии с «волей Бога»: «воля Божия всегда направляет человека к лучшему, но почти никогда так, как ему самому хотелось бы»[22], что является дополнительным аргументом в пользу «послушания», подчинения свой воли чужой…

Но важен и сам момент неправоты, которая инкриминируется человеку, даже только еще вступающему в сознательный возраст - ему предлагается: «"покайся", - отмечает о.Вл. Свешников. Даже если этот человек всего 7 - 8 лет от роду. "Покайся!" - т.е. признай себя виноватым. Виноватым - т.е. неправым. И так, исподволь, полусознательно, начинающему идти путями правой жизни, открывается переживание собственной неправости»[23].

Священник называет такое переживание «чрезвычайно важным компонентом смирения», действенность которого «тем больше, чем серьезней и интенсивней действует норма - вместо крайнего самооправдывания, - крайнее самообвинение». О.Владислав, однако, оговаривается, что самообвинение человека не должно «выходить по содержанию за рамки адекватности», однако в условиях общего вектора церковной аскетики, отказывающей человеческой воле в правоте по существу, такое «алиби» оказывается проблематичным…

При этом в процессе усвоения церковных норм верующий не только не избавляется от чувства вины, наоборот, призывается острее эту вину осознавать. «Делатель евангельских заповедей, сличая с возвышенностью и чистотою всесвятых заповедей свое исполнение их, постоянно признает это исполнение крайне недостаточным, недостойным Бога; он видит себя заслужившим временные и вечные казни за согрешения свои, за нерасторгнутое общение с сатаною, за падение, общее всем человекам, за свое собственное пребывание в падении; наконец, за самое недостаточное и часто превратное исполнение заповедей»[24]. Осмелимся констатировать, что в данном случае мы имеем дело с индоктринацией вины – она проводится в начале воцерковления, но также и поддерживается в течение всей сознательной жизни.

Через категорию вины прочитывается в целом категория смирения, а значит и сама идея покаяния. Так, прот. Владислав Свешников отмечает, что нужно «почаще вспоминать свои подлости и низости (на языке психологии это называется «застреванием» - Б.К.), несовершенство человеческой природы вообще. Чем яснее и постояннее видится собственная греховность, чем отчетливее осознается ее неизбежность, тем серьезнее работа покаяния, естественным и первым плодом которого оказывается смирение»[25] (выделено мною – Б.К.). Причем концентрация на негативных сторонах человеческой природы получила богатое художественно окрашенное выражение. Церковный язык оказался наполнен такими натуралистическими клише, как «падение», «непотребное человеческое естество», «нечистота», «осквернение», «греховность», «омерзительный запах греха», «рубище», «самообольщение», «бесовская прелесть», «окаянство» и т.п.

Отсюда и соответствующие рецепты покаяния, например Н.Е.Пестов подчеркивает, что при истинном покаянии, в сердце человека «должны появиться стыд за грех, ощущение грязи на своей духовной одежде, отвращение к своей склонности ко греху, оскверняющему душу отвратительной нечистотой и омерзительным запахом», от тяжести которых мы должны начать «презирать себя за свое душевное безобразие»[26].

Констатация вины и подобный разворот в восприятии человеческой природы обосновывает «полезность» любых бед и невзгод («скорбей» на церковном языке). По словам о. Владислава Свешникова, перед христианином ставится задача, «чтобы человек принял и усвоил простую мысль, что он в чем-то непременно виноват, а раз виноват, то по справедливости заслуживает и наказания, а значит, посылаемые скорби оказываются “поделом”»[27].

Сознание «виноватости» верующего в наиболее обостренном виде наглядно выражено в стихах и песнях иеромонаха Романа (Матюшина), снискавших, кстати, необычную популярность среди церковных мирян и «белого духовенства».


«Горы, падите на меня!

Слышишь, приговор, душе моя?!

Видно, рождено для огня

Проклятое дерево – я»
[28].


Соотношение «вины» и «греха»



Через понятие «вины» в церковно-приходской системе прочитывается фундаментальное для церковной системы понятие «греха». Догматически грех определяется, прежде всего, как «преслушание, т. е. рассогласование воли человеческой и воли Божией, бунт человека против Бога»[29]. То есть грех в Церкви понимается не безличностно, а в контексте субъектно-объектных отношений с Творцом. «Грешить» - на языке церковных образов означает «вновь распинать Христа»

Заметим на основе личного опыта, что в церковно-приходской практике понятию греха отвечают очень многие вещи в жизни. Это и любые конфликты с людьми – с родителями, родственниками, близкими, сослуживцами на работе, разлад в семье, неудачи в учебе, разумеется, это и болезни алкоголизма, наркомании или пристрастие к курению. Недостаточное ответственное отношение к работе – грех, но и чрезмерная загруженность работой – тоже грех, особенно если она отрывает от богослужения в праздничные дни… В качестве «греха» рассматриваются любые жизненные ситуации, нарушающие душевное равновесие людей, и само нарушение душевного равновесия (потеря «мирного душевного состояния»)[30]. То есть речь идет о реальных жизненных проблемах, травмирующих человеческую жизнь и психику. Однако, обозначая их как «грех», в церковной практике сегодня предлагается рассматривать их, прежде всего, как «вину», а не как проблемы, требующее решения.

Прихожанка, окормлявшаяся у прот. Артемия Владимирова (храм Всех Святых в Красном Селе) и у прот. Максима Козлова (храм мц. Татианы при МГУ), Наталья Холмогорова вспоминает свой опыт обсуждения со священником сложностей отношений с матерью. Вместо подхода «давай разберемся и подумаем, что с этим делать» ей обычно предлагался подход «да, это очень плохо, ты виноват, кайся»[31]. По её словам, вместо попытки определения проблем священники обычно советуют "терпеть"... В результате обычная житейская неприятность, в которой изначально ничего ужасного не было, консервируется, нагружается чувством вины и превращается в какую-то гнойную душевную рану...»[32].

Она вспоминает также еще и такой рецепт «терпения», данный ей прот. Максимом Козловым в ответ на признание ухудшения характера во время церковной жизни («Я превратилась в злобную и зашуганную истеричку. Никакой любви ни к Богу, ни к ближним больше не чувствую…»).



«- Видите ли, Наташа, - сказал отец Максим. - Пока вы были неверующей, дьявол о вас не беспокоился. Вы были полностью у него в когтях, он знал, что вы никуда от него не денетесь, и позволял вам жить и развиваться естественным путем. А теперь он забеспокоился - и искушает вас, пытаясь сбить с пути спасения. Смотрите на это как на испытание, молитесь и терпите.

- И надолго оно, это испытание? - поинтересовалась я.

- На всю жизнь, - ответил он»
[33].


Заметим, что апелляция к «бесовским силам» при объяснении проблем также является системным элементом церковно-приходской дидактики. Фактор открытости человека для действия «диавола» является в свою очередь дополнительным аргументом в пользу признания собственной неприглядности и необходимости смирения. Так, прихожанин А рассказал о личной беседе с диаконом из Высоко-Петровского монастыря (он служит там примерно с начала 2000-х), который делал следующие наставления:


«…у тебя взгляд какой-то странный, глаза как то странно блестят, не одержимость ли это? Ты бы попросил у духовника благословение на отчитку… а то похоже, что в тебе бес…»…[34].


Введение в действие «потустороннего фактора», оказывается средством закрыть проблему вместо её решения. Эта отсылка имеет также специфический термин-концепт, на церковном языке – «искушение», то есть попущенное Богом воздействие «бесов» для испытания человека. Он используется и для сглаживания конфликтов путем переноса вины с обидчика на «диавола». Показательный пример «искушения» приводит из своей жизни миссионер протодиакон Андрей Кураев, вспоминая разговор с проректором Московской духовной семинарии архимандритом Евлогием (Смирновым – ныне епископом Владимирским и Суздальским), состоявшийся в 1988 году в связи с несправедливым занесением Кураеву выговора в личное дело:


«— Чем я согрешил? Какая самоволка? Я ехал по приглашению митрополита, члена Синода. Моя поездка была согласована с ректором Академии.
В ответ мне говорят, что моя в вина в том, что я не написал прошение на имя этого проректора… Опять не соглашаюсь:
— Какое прошение? Я же не прошусь, а исполняю уже данное мне послушание!
Видя, что его доводы меня не убедили, проректор добавил:
— Ну, понимаешь, Андрей, ведь идет Великий пост. Это время не может обходиться без искушений…
Вот с той поры меня тошнит от преизобилия нашего церковного словесного “елея”. Ему ведь КГБ велел меня приструнить, а он начал благочестивые турусы на колесах громоздить…»
[35].
Tags: жизнь церковная, люди
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 30 comments