pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

О новой книге прот. Георгия Митрофанова

Русская Православная Церковь на историческом перепутье ХХ века.

Прочитал её на днях всю на едином дыхании - легко и просто читается, иногда весьма захватывающе. Ничего крамольного и сенсационного там не обнаружил, о чем сыр-бор весь был поднят в интернете активными православными (не столько по книге самой, впрочем, сколько по поводу некоторых его колких фраз на презентации). Вообще это просто сборник разных выступлений о. Георгия, уже и так опубликованных ранее в церковной печати или высказанных на богословских конференциях или по радио.

Можно, пожалуй, немного поспорить со следующей фразой о. Георгия: что «русский народ, не поддержав в основной своей массе Белое движение, по существу оказался на пути к духовно-историческому самоубийству». Совершенно справедливо отмечая о «красном терроре» и связанных с ним бесчинствах, не стоит все-таки идеализировать само Белое движение, бывшее весьма неоднородным, и также умалчивать об имевшем место в некоторых случаях терроре «белом». Не говоря уже о том, что к самой революции 1917 года привели многие десятилетия, если не столетия, предшествующего периода российской истории. Во всяком случае, каковы бы ни были тогда грехи народа в целом, нужно согласиться с о. Георгием в том, что «Церкви приходилось иметь дело именно с таким народом, и она должна была исходить из той ситуации, которая сложилась в России именно в это время».

В этом плане интересна быстрая эволюция позиции, показанная автором книги в отношении патриарха Тихона. Если в 1918 году он писал:
«Опомнитесь, безумцы! Прекратите ваши кровавые расправы! Ведь то, что творите вы, не только жесткое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей, загробной, и страшному проклятию потомства в жизни настоящей, земной. Властью, данной нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские, и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение» ( послание от 22 января 1918 г.).

то уже пять лет спустя тональность его выступлений сменилась практически на противоположную:
«Признавая правильность решения Суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям Уголовного кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих поступках против государственного строя и прошу Верховный Суд изменить мне меру пресечения, т.е. освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному Суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно отмежевываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции»,
- писал патриарх 16 июня 1923 года в своем заявлении в Верховный суд РСФСР. Чем можно было объяснить столь разительную перемену позиции, так явно вошедшую в противоречие с посланиями 1918 года? Очевидно, в первые месяцы после революции мало кто был уверен, что коммунисты пришли всерьез и надолго. Однако, к 1922 году, когда Белое движение было окончательно разгромлено, ситуация коренным образом изменилась. Тут трудно было спорить с тем, что выбор если не всего народа, то значительной его части был уже определен! И если уж говорить о череде уступок и компромиссов со стороны церковной власти, то началась она отнюдь не с Декларации 1927 года, а лет на пять раньше. «Пусть имя мое погибнет для истории, только бы Церковь была жива» - приводит слова патр. Тихона, исполненные глубокого трагизма, автор книги.

Но до каких пределов возможны сами компромиссы с антицерковной властью? Где та граница, за которую переходить было уже, очевидно, недопустимо? Тут мнения среди иерархов, как и среди паствы в целом, расходились, подчас дойдя до жёсткого противостояния в дальнейшем. Наиболее умеренную и рассудительную, как мне кажется, позицию после смерти патр. Тихона занял старейший в то время иерарх, митрополит Ярославский Агафангел (Преображенский; +1928), один из местоблюстителей патриаршего престола. Он не отрицал правомочность образованного 18 мая 1927 года митрополитом Сергием (Страгородским) Временного Патриаршего Священного Синода, быстро получившего регистрацию в НКВД, чего не могли добиться ни патр. Тихон, ни его местоблюститель митрополит Пётр (Полянский), тогда уже пребывавший в ссылке. Но в то же время, после вышедшей 29 июля 1927 г. известной Декларации митр. Сергия он предъявлял следующие возражения (цитирую по книге о. Георгия): «Чадам Церкви, и прежде всего, конечно, епископату, Вы вменяете в обязанность лояльное отношение к гражданской власти. Мы приветствуем это требование и свидетельствуем, что мы всегда были, есть и будем лояльны и послушливы гражданской власти, всегда были, есть и будем честными и добросовестными гражданами нашей родной страны, но это, полагаем, не имеет ничего общего с навязываемым Вами политиканством и заигрыванием и не обязывает чад Церкви к добровольному отказу от тех прав свободного устроения религиозной жизни церковного общества, которые даны ему самой же гражданской властью… На место возвещенной Христом внутрицерковной свободы вами вводится административный произвол, от лица которого много потерпела Церковь и раньше. По личному своему усмотрению Вы практикуете бесцельное, ничем не оправдываемое перемещение епископов – часто вопреки желанию их самих и их паствы, назначение викариев без ведома епархиальных архиереев, запрещение неугодных Вам епископов в священнослужении и т.д.». В такой позиции, звучащей к тому же весьма современно и в наши дни, был выражен отказ исполнять ряд требований митр. Сергия, поскольку эта линия уже весьма расходилась с той, что была принята патриархом Тихоном, зато стала все больше походить на крайний сервилизм обновленцев-«живоцерковников», предполагавших любые формы сотрудничества с богоборческим коммунистическим режимом. В то же время в мае 1928 произошло частичное примирение митрополитов Агафангела и Сергия. Немного более жесткую позицию занял впоследствии митрополит Казанский Кирилл (Смирнов), не считавший нужным идти на общение с митр. Сергием в отсутствие единомыслия, но не отрицавший благодатность таинств среди «сергиан». И уже совсем непримиримую позицию занимали некоторые последователи митрополита Ленинградского Иосифа (Петровых), составившие так называемый «иосифлянский раскол» и называвшие митр. Сергия «еретиком», а все священнодействия подчиненного ему духовенства «безблагодатными». Но несмотря на разницу в позициях ведущих иерархов того времени, и митрополит Кирилл, и митрополит Агафангел, и многие другие непоминавшие митр. Сергия (Страгородского) были причислены к сонму святых новомучеников и исповедников российских на Соборе 2000 года. Что во многом примирило до тех пор непримиримые части русской Церкви, отечественную и зарубежную.

До каких парадоксов может доходить сотрудничество церковной и светской власти, логически вытекающее из взятого курса митрополита Сергия в 1927 г., автор книги показывает во второй ее части, когда пишет о судьбе Церкви во время Великой Отечественной Войны на оккупированных немцами территориях (здесь много приводится интересных фактов, которые лично мне раньше не были известны). К 1940 году в СССР оставалось всего 4 служащих епископа, все остальные были репрессированы. Политика постоянных уступок тоталитарному режиму, таким образом, не приносила ощутимых плодов по «спасению Церкви», да и просто, можно сказать, провалилась (о. Георгий также приводит следующие цифры: с 1937 по 1941 гг., по данным Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий при президенте РФ, было расстреляно 110700 представителей православного духовенства. К 1941 г. по всему СССР оставалось не более 150 действующих храмов и не более 300 священнослужителей). Приходы на западной территории СССР оказались в подчинении митрополиту Виленскому и Литовскому Сергию (Воскресенскому), на момент оккупации немецкими войсками находившемуся в Риге. Митрополит Сергий, будучи до того верным последователем патриаршего местоблюстителя митр. Сергия (Страгородского), при отступлении советских войск тут же заявил о своей лояльности немецкой оккупационной власти, которая, в отличие от советской, вполне терпимо относилась к православной Церкви и не препятствовала возрождению приходской жизни на подконтрольных ей территориях. Два иерарха, будучи долгое время верными сотрудниками, быстро оказались по разные стороны баррикад: если митр. Сергий (Страгородский) молился о победе советских войск и в своих посланиях подчеркивал нерасторжимость союза Русской Православной Церкви с государством, отождествляя его с «отечеством», поддерживать которое является в том числе пастырским долгом, то митр. Сергий (Воскресенский) проповедовал о «сатанинской сущности большевизма», которого «ничего не может быть страшнее», и об обязанности «следовать указаниям властей и приложить все свои силы в борьбе с большевизмом» (воскресная проповедь 14 марта 1943 г.). При этом нет никаких оснований подозревать и того, и другого иерарха в простом конформизме и лицемерии: оба они действовали, исходя из соображений церковной пользы, как каждый из них ее понимал! Кроме того, на освободительную миссию германских войск от «коммунистической чумы» надеялся далеко не только вышеупомянутый митр. Сергий (Воскресенский), но и многие служители русского зарубежья, в числе которых будущий архиепископ Иоанн (Шаховской) или часть русских монахов на Афоне (иеромонах Софроний (Сахаров), иеромонах Василий (Кривошеин), будущий архиепископ Бельгийский), которая впоследствии именно за эту поддержку немецких войск на территории Греции была греками выслана оттуда по окончании Второй мировой войны… Впрочем, эти детали выходят уже за рамки данной книги.

Хорошие акценты расставил о. Георгий и по поводу канонизации царственных мучеников. После совершившегося факта самой канонизации те, кто об этом более всего трубили, вдруг сразу потеряли к этому интерес. Случайно ли? Да вовсе нет: "Эти люди поражали меня своей неистребимой "советскостью" в подходе к последнему государю, которого они, в отличие от обычных советских людей, не ругали, а, наоборот, неистово хвалили. В их нарочитом стремлении добиться канонизации и тем самым осуществить некое церковно-политическое чудо преображения России было что-то общее с чаянием увидеть в нашей стране построенный коммунизм. Это были утописты. И утопия их развеялась именно с канонизацией Царской семьи", - заключает о. Георгий. И еще: "Конечно, государственная деятельность императора Николая ΙΙ не была безупречной и безошибочной и не давала оснований прославлять его как благоверного царя, то есть как святого государя, внесшего огромный вклад в развитие своего православного государства и православного народа. Но во всяком случае его деятельность не давала оснований и возводить те многочисленные хулы, которым он подвергался как при жизни, так и после смерти. Не государственная деятельность императора была поставлена нами в центр нашего внимания, а именно последний год жизни Царской семьи, проведенный в заточении".

Очень интересный анализ проведен о. Георгием по поводу творчества и личности Александра Солженицына по дневникам прот. Александра Шмемана (это третья часть книги, посвященная персоналиям). Все начиналось с восторженных отзывов и искренних удивлений по поводу грандиозной пророческой миссии писателя, продолжилось некоторым опасением за сохранение этого дара, а кончилось сожалением об идеологичности, жажде учительства и мании величия у писателя. В последней дневниковой записи о Солженицыне Шмеман отметит: "Мне вдруг стало ясно, что той России, которой служит, которую от "хулителей" защищает и к которой обращается Солженицын, - что России этой нет и никогда не было. Он ее выдумывает, в сущности, именно творит. И творит "по своему образу и подобию"... Сейчас начался "толстовский" период или, лучше сказать, кризис его писательского пути. Толстой выдумывал Евангелие, Солженицын выдумывает Россию. Биографию Солженицына нужно будет разгадывать и воссоздавать по этому принципу, начинать с вопроса: когда, где, в какой момент жажда пророчества и учительства восторжествовала в нем над "просто" писателем, "гордыня" над "творчеством"? Когда, иными словами, вошло в него убеждение, что он призван спасти Россию, и спасти ее при этом своим писательством?" (15 ноября 1979 г.). И вывод о. Георгия: "К сожалению, нужно признать, что во многих чертах Александра Исаевича Солженицына отец Александр Шмеман увидел перспективу будущего духовного развития нашей страны. И далеко не случайно, что Солженицын отнюдь не лучшего периода своего творчества оказался вполне приемлемым для существующей власти. Истоки этого великого искушения Солженицына стоит искать в тех оценках, которые высказал о. Александр Шмеман (,,,) Но иногда в поражении заключаются истоки победы. А. И. Солженицын не изменил страну, но многим гражданам нашей страны он позволил открыть для себя уничтоженную коммунизмом Россию. И этим он, безусловно, оправдается. И первым ходатаем за него, безусловно, будет о. Александр Шмеман".
Tags: история, книжная полка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 43 comments