pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Category:

О стилизации православия

Критика Н.А. Бердяевым отца Павла Флоренского и его ключевого труда «Столп и утверждение истины» представляет немалый интерес, на мой лично взгляд, поскольку проблемы, там поднятые и к тому времени в избытке накопившиеся, столетие спустя нисколько не разрешились; и менее всего здесь важна оценка самого о. Павла Флоренского, в чем-то могущая быть безусловно верной, а в чем-то спорной. Важно само осмысление этой стилизации православия, которая давно уже пронизывает разные стороны церковной жизни и быта, от богослужебной (изобразительный символизм, исторически выросший из древнехристианского богослужения, но уже давно утративший с ним связь) до аскетической и покаянной (от публичных реплик типа «грешен!» или «простите и благословите!» до «я ничего не говорю/не пишу от себя, а только на основании святых отцов»). Как пишет Бердяев в своей статье "Стилизованное православие", «В смиренном стремлении свящ. Флоренского изложить не «свои» взгляды и не «свою» систему, а взгляды и систему Церкви, есть особая гордость и непростота. «Если тут, в работе моей, есть какие-нибудь «мои» взгляды, то лишь от недомыслия моего, незнания или непонимания» (стр. 360). У свящ. Флоренского есть очень интересные взгляды на преодоление скептицизма, на антиномичность истины, на геенну, на Софию, — в этих взглядах есть много его, оригинального, и было бы куда смиреннее, если бы он даже гордился этими своими взглядами, чем со стилизованным смирением считал их своим «недомыслием» и «непониманием» или выдавал их за голос самой Церкви. Если же он искренно, не только для стиля смирения, считает все свои взгляды лишь «недомыслием», «непониманием» и «незнанием», то нечего было философствовать и теософствовать, нечего писать «опыта православной теодицеи». Всякая философия и всякая теософия по существу антропологична, всегда есть откровение мудрости в человеке и через человека. Философ всегда (в буквальном смысле слова) еретик, т. е. свободно избирающий. Оплевание человека в себе, собственной мысли, собственного понимания и собственного знания для выдержанного стиля смирения может оказаться унижением паче гордости».

И еще ряд мыслей из этой работы:

«Трансцендентная гносеология свящ. Флоренского, о которой выше было говорено, приводит его к крайнему преувеличению значения догматов в религиозной жизни, — догматов, как внешней данности. Тут мы подходим к коренному пороку всей религиозной философии свящ, Флоренского, всей его концепции Церкви. Как новый и тонкий человек, свящ. Флоренский, конечно, признает только опытное богословие, он обращен к духовной жизни и не может не презирать семинарской схоластики. Но тут он запутывается. С одной стороны, догматы раскрываются в духовном опыте, в духовной жизни; с другой стороны, догматы являются критерием здорового и правильного духовного опыта, духовной жизни. Догматы имманентно раскрываются в духовном опыте, и догматы трансцендентно навязаны духовному опыту. Свящ. Флоренский относится очень подозрительно и мнительно к духовному опыту, к жизни в духе, он требует неустанного церковно-догматического испытания духа. Духовное может оказаться душевным, божественное — человеческим, произволом и самоутверждением. И вот я спрашиваю: где же формальные признаки духовности для свящ. Флоренского, откуда он знает, что подлинно духовно, а что нет? Религиозным критерием духовности, жизни в духе, для него является церковное, догматическое сознание. Но ведь с первых же страниц книги свящ. Флоренского ясно, что он вслед за Хомяковым не признает никаких внешних, формальных критериев церковности. «Неопределимость православной церковности есть лучшее доказательство ее жизненности... Что такое церковность? Это — новая жизнь — жизнь в Духе. Каков же критерий правильности этой жизни? — Красота» (стр. 7). Но если церковность есть жизнь в Духе и если критерий правильной церковной жизни — Красота, то почему же, например, Я. Бёме не в церковности, почему он не в Духе жил? По внешним, формальным критериям церковности, Я. Бёме был лютеранин и еретик-гностик перед судом официально-католического и православного сознания, — по критериям Духа и Красоты, он был подлинный церковный христианин. Почему по внутренним критериям Духа и Красоты должны быть отлучены от церковности и признаны еретиками многие мистики, люди праведной жизни, подлинной жизни в Духе и Красоте, не вмещающиеся по критериям внешним, формальным, официальным? Я думаю, что хомяковское понимание Церкви, как жизни в Духе, в любви и свободе, ведет к очень радикальным последствиям. Хомяковская концепция Церкви не допускает никакого внешнего авторитета, никакой матерьялизации неисследимой духовной жизни на плане физическом, никакой обязательности для духовной жизни не только голоса папы, но и голоса синода и патриархов. В хомяковской концепции была вечная, непреходящая истина, превышающая временное, историческое обличие славянофильства. Но свящ. Флоренский сидит между двух стульев, и его сознание раздирается болезненной двойственностью, не антиномичностью, а двойственностью и двусмысленностью. Церковность не имеет никаких внешних, формальных признаков и критериев, она есть жизнь в Духе и Красоте. Это один тезис свящ. Флоренского. Другой же его тезис, которым он пользуется на протяжении всей книги, звучит так: только та жизнь в Духе и Красоте религиозно допустима, правильна, оправдана, которая церковна по формальным, внешним критериям церковности. Все не православное в буквальном, вероисповедном, внешне-формальном смысле слова подозрительно, нездорово, все прелесть и даже блуд. Но тут я решительно предлагаю свящ. Флоренскому выбирать между этими двумя тезисами, не сидеть между двумя стульями. Как новый человек, модернист, утонченный мистик по построению, он дорожит первым тезисом и дополняет хомяковское понимание церковности критерием Красоты. Как стилизатор архаического православия, охранитель старины, веры отцов и быта отцов, как спасающийся, он держится и за второй тезис. Он не способен к героическому выбору, как всякий упадочник, и не способен к творческому синтезу. Он находит стилистический выход. «Старцы духовные, так сказать, «набили руку» в распознавании доброкачественности духовной жизни. Вкус православный, православное обличье чувствуется, но оно не подлежит арифметическому учету; православие показуется, но не доказуется»…
-----------------------------------------------------------------------------------
«Догматы — факты, мистические встречи. Догмат — не внешнее откровение, не внешняя данность, а внутреннее откровение, озарение, имманентное человеческому духу. Догматические формулы давали лишь онтологическую транскрипцию религиозному опыту, были демократическим выражением и закреплением устойчивых и вечных элементов религиозного опыта. И в догматах есть абсолютная, непреходящая истина. Но мертвит та догматика, в которой статика направлена против динамики, одни элементы религиозного опыта истребляют другие элементы, т. е. опыт костенеет, абсолютируется статически. Трансцендентизм, — внебожественность человека и мира, дистанция между человеком и Богом, миром и Богом, — есть неизбежный момент религиозного опыта, неизбежное прохождение через расщепленность, полярное раздвоение. И истинна лишь опытная транскрипция трансцендентизма. Всякая онтологическая транскрипция трансцендентизма, всякая абсолютизация его заключает в себе опасность статической задержки в религиозном опыте»…
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------
В дружбе видит свящ. Флоренский чисто человеческую стихию церковности. О дружбе говорит он много хорошего и красивого, но безмерно далекого от православной действительности, в которой мудрено найти пафос дружбы. Это у свящ. Флоренского совершенно индивидуально, лирично, он оправославливает античные чувства. Фактически в [православной] (официально-церковной) жизни пафос недоброжелательства и осуждения гораздо сильнее пафоса дружбы и любви. И не потому это так, что грешна человеческая природа, но и потому, что вырождающиеся формы quasi-православного сознания несут с собой истребляющее недоброжелательство к человеку и всему человеческому. Но от этого недоброжелательства нимало не торжествует и божественное в жизни, скорее наоборот. Лишь положительное доброжелательство к человеку и человеческому помогает раскрытию в человеке божественного…
----------------------------------------------------------------------------------------------------------
Никогда археологическая реставрация не может быть подлинной жизнью. В православии есть вечная, нетленная святыня. Но святыня эта не нуждается во внешних охранениях и стилизованных реставрациях — она таинственно перейдет в новую, творческую религиозную жизнь.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------


Нужно признать, что всякая попытка апологетического изложения веры неизбежно будет нести определенный отпечаток стилизации, а книга Флоренского «Столп и утверждение истины», бесспорно, апологетическая, поскольку затрагивает вопрос о теодицее (слово απολογία буквально и означает защиту или оправдание). В конце концов, у каждого человека есть свой стиль изложения, и он непременно должен быть. Мы все можем так или иначе выстраивать в своем воображении некую идеальную модель духовной жизни, чтобы затем доносить ее до других, исходя из индивидуально понятых слов Христа и последующих отцов Церкви, дабы сделать ее привлекательной и для самих себя, и для окружающих. Проблемы и беды в такой апологетике и в миссии вообще начинаются тогда, когда то, что выстраивается в рассуждениях миссионеров, не соответствует реальности в глазах тех, для кого это пишется. То есть, либо апологет живет в каком-то своем придуманном или нарисованном мире, мало соприкасающимся с живой повседневной реальностью, такой, как она есть, либо он просто-напросто лицемерит. Что-то раскрыть и донести здесь можно только из живого опыта, прочувствованного и пережитого. И вот тут-то этот живой опыт, искренне доносимый до других, может, действительно, войти в конфликт с официально утвержденной будь то догматикой, будь то традицией и практикой, на уровне, к примеру, пространного катехизиса, поставленного в качестве внешнего непререкаемого авторитета, или чего-то другого, типа Книги Правил, причем здесь всегда более примешиваются элементы практической пользы с точки зрения церковной организации для рядовых ее членов («как бы чего не вышло»), нежели наличествует поиск истины как таковой. В таком случае нужно прямо поставить следующие вопросы: что важнее и первичнее в духовной жизни – живой личный опыт или внешний авторитет? Собственная свобода и инициатива или же как можно более точное подражание предшественникам? Что есть истина в духовной жизни – внешне заданная вещь по типу платоновского мира идей, спущенного с неба на землю, к которой, чтобы ее постичь, надо только подобрать ключ, находящийся в распоряжении определенной церковной организации или совокупности таких организаций, или же истина постигается в личном динамическом взаимодействии с Духом Святым, который «дышит, где хочет», и тогда каждый, кому Бог дает, может сделать свой личный вклад в ее раскрытие и постижение, в том числе и не обязательно принадлежащий к видимому церковному сообществу? Да и сама благодать Духа – это внешняя по отношению к человеку сила или же раскрытие внутренних ресурсов в самом человеке как образе и подобии Божием, до поры до времени ему просто неведомых?

На каком-то этапе внешнее подражание неизбежно. Ребенок, учась говорить, неизбежно будет копировать своих родителей, и это нормально. Его самого сначала учат ходить, но вовсе не предоставляют ему полную свободу ползать на четвереньках. Но неизбежно настает момент, когда ребенок вырастает, становится твердо на ноги и уже не может быть подконтрольным родителям, как это было в его младенческом состоянии. Он сам начинает строить свою жизнь, а в какой-то момент для создания собственной семьи он просто оставляет своих родителей. Вот и для духовного созревания неизбежно существуют похожие этапы. Настает момент, когда обнаруживаешь, что ни в одном из внешне заданных авторитетных текстов, начиная с канонических книг Нового Завета, нет и не может быть заранее прописанных ответов и рецептов на окружающие нас проблемы. Библейские тексты - лишь только маяк, ориентир, указатель, как и последующие догматы и святоотеческие писания. Остальное – дело личного творческого дерзновения и осмысления каждого, при котором всегда существует риск ошибок, падений, заблуждений, через что приходится многим проходить. Но без личных усилий в этом направлении лишь будет нарисованная вера, но не живая. В лучшем случае – искусственная и замаскированная стилизация, или, как по-другому писал Бердяев, условная символизация, когда духовные реальности, о которых идет речь, реально не показуются, а лишь только изображаются. А лицемерие при этом будет лишь крайней стадией этой условной символизации и стилизации.
Tags: жизнь церковная
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments