pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Categories:

«Все возможно Богу…» Что это значит?

(читая Л. Шестова и С. Кьеркогора).

«…Они же чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, говорит: человекам это невозможно, но не Богу; ибо всё возможно Богу» (Мк. 10, 26-27).
Но что есть это «всё»? Предположительно, всё то, в чем сам человек уверен, будучи в здравом уме, что Бог сможет это исполнить. Понятное дело, на любую человеческую глупость Бог откликаться не будет. «Написано также: «не искушай Господа Бога твоего»» (Мф. 3, 7).
Эта уверенность в невидимом есть вера. С точки зрения разума, опирающегося только на очевидные и проверяемые истины, эта вера граничит с абсурдом. Верить вопреки привычной житейской логике бывает мучительно, это есть мученичество, заключающееся в своеобразном распятии собственного рассудка. Довериться Богу, действия которого непроверяемы, непредсказуемы, в мире, где зло явно одолевает вопреки провозглашаемой верой любви Бога?

«Все, что не по вере, - грех», как замечает апостол Павел (Рим. 14, 23). Из этого краткого, но весьма любопытного замечания выходит, что противоположным греху понятием будет не добродетель, а вера! А добродетель уже будет следствием этой веры, а не ее причиной. Кем же тогда будет пред Богом неверующий добродетельный человек, по природе законное делающий, поступающий по совести, закон которой написан в его сердце (см. Рим. 2, 14-15)?... По большому счету, мы ничего не знаем об этом, кроме того, что он – грешник. Но грешники и все верующие: «нет человека, который жив будет и не согрешит», притом с точки зрения самой веры (2 Пар. 6, 36; Еккл. 7, 20). Бесполезно убеждать неверующих в преимуществах веры при отсутствии плодов этой самой веры, качественно превосходящих добродетельную жизнь человека неверующего. Да и в чем вера может превосходить неверие – в этике, в добрых делах? Вряд ли, поскольку всегда найдутся по соседству и добродетельные высокоморальные неверующие, и набожные люди, отталкивающие своим аморализмом. И вера здесь вовсе не принадлежность к определенной религиозной организации, а состояние души, стиль жизни человека, которая как раз вся «сокрыта со Христом в Боге» (Кол. 3, 3).

«Всё возможно верующему…» (Мк. 9, 23). Что же такое это «всё», чего неверующий все-таки лишен? На этот вопрос ответить трудно еще и потому, что мы уже живем, скорее всего, в ту эпоху, о которой говорил Иисус: «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк. 18, 8). Верующие от неверующих в подавляющем большинстве различаются друг от друга лишь мировоззрениями. Примерно так же, как сами неверующие отличаются друг от друга разными взглядами на жизнь, да и среди верующих полно разномыслий на этот счет. Чего-то большего, качественно отличного, найти трудно. Единственное отличие, которое может обнаружиться в жизни верующего, или «рыцаря веры», как называл его С. Кьеркегор, это свобода, причем не внешняя «свобода «ОТ», а та, которая внутри, «Свобода «В». «Ибо всякий, делающий грех, есть раб греха» (Ин. 8, 34), безотносительно к тому, считает ли себя делающий грех верующим или нет. По мысли того же Кьеркегора, «грех есть обморок свободы». Вера есть противоположное этому состояние, она есть стояние в этой свободе: «Итак, стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства» (Гал. 5, 1). Эта свобода не заключается в простой «свободе выбора» между добродетелью и пороком, между разными вариантами осуществления какой-то задачи, а состоит просто в возможности сделать с Богом то, что невозможно без Него. Грех связан со страхом в его многообразных формах – страхом неспасения, страхом несчастья, катастрофы, и вообще чего-то нежеланного, но неумолимо надвигающегося. Иисус же говорит: «Не бойся, только веруй», «Это Я, не бойтесь» (Мф. 14, 27). А мне в ответ лишь остается взывать: «Верую, Господи! Помоги моему неверию…» (Мк. 9, 24).


Вера не отменяет закон – юридический, нравственный – она его превосходит, как превосходит его божественная любовь. Тогда как этика и логика подзаконны, они могут и неизбежно будут применяться в мире причинно-следственных связей, где многое детерминировано. С точки зрения природной этики и логики непредсказуемый Бог опасен, Ему нельзя доверяться. Но предсказуемый Бог, низведенный до этики или сентиментальной морали – это уже не Бог, это идол. Как пишет Лев Шестов («Киркегард и экзистенциальная философия»), «Гром Божий есть ответ на мудрость человеческую, на нашу логику, на наши истины. Он раздробляет не человека, а те «невозможности», которая человеческая мудрость - она же есть человеческая трусость – поставила между собой и Творцом. Всё, что есть «страшного» в Писании, - не страшно, ибо оно от Бога». Наоборот, если автономная этика есть высшее в жизни, то Авраам погиб, он вовсе не «отец верующих», как его называет Писание, а преступник, сыноубийца, подлежащий казни. А вся Библия – это страшнейшая книга!

В заключение стоит привести характерный отрывок из книги Льва Шестова:

«Истины разума – и предписываемые им законы, - которые, в своё время и на своём месте, были полезными и нужными, когда они становятся автономными, когда они освобождаются от Бога, когда они облекаются в ризы вечности и неизменности – перестают быть истинами. Они окаменевают сами и всех, кто на них глядит, превращают в камень. Обыкновенному сознанию это кажется безумием. Это, если хотите, и есть безумие: как можно променять свет на тьму? Не только Бонавентуре, всем нам представляется самоочевидным и в своей самоочевидности абсолютно бесспорным, что вера держится на истинах и что, стало быть, веру можно защищать теми же способами, какими на нее нападают, и что, отказавшись от этого, мы навсегда дискредитируем веру. Но Лютеру Писание открыло совсем иное: когда Моисей предстал лицом к лицу пред Богом, все истины, все законы мгновенно исчезли, испарились, как будто их никогда и не было. Моисей был беззащитен. И только потому он стал пророком – причастился божественной силе. Все страхи, все опасения, которые заставляют человека искать опоры, защиты, поддержки, вдруг, как бы по мановению волшебного жезла, рассеялись. Померк свет разума, расковались узы законов, и в этой первозданной «тьме», в этой безграничной свободе человек вновь соприкоснулся с предвечным valde bonum («добро зело»), заполнявшим мир до рокового падения нашего праотца. И только в этой «тьме веры» возвращается человеку его подлинная свобода. Не та свобода, которую знал и возвестил людям Сократ, свобода выбора между добром и злом, а свобода, которая, говоря словами Киргегарда, есть возможность. Ибо, раз приходится выбирать между добром и злом, это значит, что свобода уже утрачена: зло прошло в мир и стало наряду с божественным valde bonum. У человека есть, должна быть неизмеримо большая, качественно иная свобода: не выбирать между добром и злом, а избавить мир от зла. Ко злу у человека не может быть никакого отношения: пока зло существует, нет свободы, и все, что люди до сих пор называли свободой, было иллюзией, обманом. Свобода не выбирает между злом и добром: она истребляет зло, превращает его в ничто, и не то грозное Ничто, о котором у нас шла речь до сих пор, Ничто, присвоившее себе каким-то чудом безмерную власть разрушать, губить, ничтожить все, попадающееся ему на пути, и, таким образом, занявшее место наряду с Сущим и даже покорившее себе Сущее и захватившее в свое исключительное владение предикат бытия, а в то ничто, каким оно было, когда, безвольное и немощное, оно превращалось, по слову Творца, в valde bonum. Пока Ничто не будет окончательно истреблено, человек не может и мечтать о свободе. И, наоборот, истинная свобода, утраченная нами в тот таинственный момент, когда заколдованный непонятными и загадочными чарами наш праотец отвернулся от дерева жизни и вкусил от плодов дерева познания, вернется лишь тогда, когда познание потеряет свою власть над человеком, когда он в «жадном стремлении разума ко всеобщим и необходимым истинам», т.е. к veritates emancipatae a Deo, разглядит, наконец, ту concupiscentia invincibilis (непобедимое вожделение), через которую пришел в мир грех. Мы помним, что даже Киргегарду казалось, что неведение есть сон духа. Среди многих других вечных истин эта истина представляется нам незыблемой и самоочевидной par excellence. Но это не истина, а наваждение, глубочайший сон, почти смерть духа. Знание порабощает человеческую волю, подчиняя ее вечным истинам, по самой своей природе враждующим со всем живым, со всем, способным хоть как-нибудь проявить свою независимость, не выносящим наряду с собой даже Бога».
http://www.vehi.net/shestov/kirkegar/19.html
Tags: библия, писание
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 32 comments