pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

По разные стороны баррикад...

Истоки Октября 1917-го, столетие которого наступит уже фактически через месяц, до сих пор как следует еще не осмыслены.
В этом плане интересно нижеследующее свидетельство.
Пишет одна из наших прихожанок, Наталья Шеманова.


""...Со времени отмены крепостного права, которое было по сути рабством, прошло уже больше 150 лет, но даже и сегодня воспоминания о нем продолжают травмировать потомков и напоминать о себе. В интернете я наткнулась на такое свидетельство. «Бабушка мне рассказывала, как один из таких «отцов», когда умерла любимая сука, заставлял своих крепостных «дочерей» кормить грудью щенков. А из истории известно, как продавали и покупали Тараса Шевченко его «отцы»» [1].
Мои родственники мне рассказывали свои истории. Бабушка, Барац Раиса Семеновна (при рождении Рахиль), родилась в 1903 г. в Ровно. В моей памяти она осталась жизнерадостной и сильной женщиной. Ее отец работал в магазине бухгалтером. Она рассказывала о том, что для евреев были ограничения при поступлении в гимназии. Был процент для каждой гимназии. В ее городе ей не удалось устроиться учиться и бабушку Раю отдали в частную гимназию в другом городе, из-за чего ей приходилось вставать полшестого утра и ездить в школу на поезде. Она и ее братья давали частные уроки, чтобы помогать родителям. Семья бабушки была относительно благополучной: они имели корову и кур, но рядом с ними жили и совсем бедные семьи.
Дядя Исаак, брат бабушки, вспоминал о бедности людей, живущих в отдаленных уголках их городка: «Я и сейчас содрогаюсь от того, что видел. Не дома, а норы какие-то. Не окна, а прорехи, дыры какие то, часто заткнутые тряпьем там, где стекла выбиты, земляные полы, никакой мебели, - табуретки, лавки, голые столы; не кровати, а топчаны или нары; не постели, а наваленное тряпье, кое-где подушка. И здесь жили люди! И здесь росли дети! Голые и босые, голодные и холодные. Я проникся тогда чувством глубокой неприязни к богачам. Я многого не понимал тогда, но чувствовал, что жизнь полна вопиющих несправедливостей, что не в силе правда, а, наоборот, в правде сила, что чем ближе к церкви, к синагоге, тем дальше от Бога»[2].

Бабушка Рая вспоминала жестокие еврейские погромы, организованные белыми в 1919 году в Александровске (Запорожье). «Несколько ночей, когда шли эти погромы, мы ночевали на чердаке. Нас, меня и Веру, почему-то душил нервный смех. А мужчины все остались внизу. Папа не котировался как мужчина. Нас и его отправили наверх. Внизу остались только молодые. И мы сидели на чердаке. Было тихонько-тихонько.
Есть ли тут жиды? – стучали в нашу квартиру.
А дядя Солика отвечал – никаких тут евреев нету.
Тогда как-то обошлось. Наверное, они тогда были пьяные. Они крепко пили» [3]. В Запорожье погромы проводили белые, воевавшие под командованием Деникина.
Я читала, что бывали случаи, когда погромщики разрывали младенцев на глазах у матерей. Когда мне попались в интернете фотографии с изуродованными телами, трупы с оторванными частями тела, после погрома, я содрогнулась. Ведь среди них на этих фотографиях могли быть мои родные!
Еврейская молодежь организовывала отряды самообороны во время погромов, которые перетекали в кружки, находившиеся под влиянием коммунистов. Многим тогда казалось, и в некотором отношении это было правдой, что красные были единственной силой, которая могла их защитить [4].
На Украине власть каждые несколько месяцев переходила от красных к белым и наоборот. Тогда же бабушка Рая познакомилась со своим будущим мужем, моим дедушкой, Давидом Марковичем Моселем (Карташевым). Бабушка не вступала в партию, но всю жизнь оставалась верной комсомольской юности и не любила капиталистов.
Дедушка Давид (1902г.р.), родился в «мелкобуржуазной семье», как он писал в своей биографии. Окончив Александровское коммерческое училище в 1919 году, участвовал в деникинском подполья, где взял себе кличку Карташев, в честь Тёмы Карташева, героя книги Гарина-Михайловского [5]. В гражданскую войну воевал в Красной армии на Южном фронте. После войны, они вместе с бабушкой учились в Харьковском институте народного хозяйства, после чего стали работать в области черной металлургии. В 1930 году их семья переехала в Москву, а в 1937 году Давида командировали в Ростов-на-Дону в качестве директора РОСТСЕЛЬМАШа, где его и арестовали, а в 1938 году расстреляли как участника антисоветской троцкистской организации.
Я запросила архив ФСБ и мне предоставили дело дедушки. Я увидела около 80 пожелтевших листов, напечатанных или написанных рукой. Анкеты, протоколы допросов, материалы судебного заседания. Это знакомство меня просто подвергло в смятение. Говоря словами Иова, ранее я слышала о нем, а теперь я увидела его. Раньше я чувствовала, что образ дедушки был как-бы не четок, ведь в детстве я никогда не чувствовала тепла его рук - он никогда не держал меня за руку. Но благодаря этим архивам, дедушка Давид не просто вернулся в наш дом, как я того хотела, а мы с ним «ворвались» в нашу семью [6].
С этого момента, с момента знакомства с архивом дедушки Давида начался мой путь по истории моей семьи. Я искала информацию в интернете, слушала старые аудиозаписи воспоминаний моей бабушки, смотрела документы, хранящиеся дома и писала запросы в различные архивы. И документы, полученные из архивов, накладывались на уже имеющиеся знания и воспоминания.
После выяснения истории моего дедушки Давида, я захотела познакомиться и с архивами, связанными с моим дедушкой со стороны отца – дедушкой Васей, Никитиным Василием Ильичом (1893г.р.). Я ежегодно ездила к дедушке Васе и бабушке Фросе в Обнинск. Я знала, что они крестьяне из-под Смоленска и что дедушку арестовывали во Владивостоке в 30-х годах. Поэтому я написала письмо во Владивосток и мне прислали архив дела.
В 1912 г. дедушка Василий закончил Реальное училище в Смоленске. Когда началась первая мировая война, он был мобилизован на фронт в качестве рядового, дослужился до штабс-капитана. В гражданскую войну воевал на стороне красных в Сибири и на Украине. Имел пятнадцать ранений. Был знаком с Блюхером. Вернувшись с фронта, после войны женился на моей бабушке Ефросинье Осиповне. В 1930 году семья подверглась раскулачиванию, всех лишили избирательного права. Дедушка Вася с бабушкой и тремя детьми в 1931 году вынуждены были бросить свой дом, хозяйство в деревне и завербоваться на работу в г. Владивосток, где дедушка в порту работал десятником. Однако в 1934 году Василия арестовали, приговорили к 5 годам концентрационного лагеря [7]. А бабушке Ефросинье предписали в течение 10 дней покинуть г. Владивосток. Ей пришлось одной с детьми возвращаться в Смоленск через всю страну. После суда дедушка Вася написал письмо Калинину, из-за чего сумел досрочно освободиться. В конце жизни они переехали в город Обнинск, где мы часто их навещали в детстве. Дедушка увлеченно рассказывал о своей жизни моему брату. Мой брат вспоминал: «Дистанция между нами совершенно отсутствовала. Закрытых тем не существовало и его рассказы об окопах, ранениях, играх с господами офицерами в «девятку» и, конечно же, о сталинских лагерях поражали мое детское воображение» [8]. Если мой брат общался с дедушкой, то я преимущественно общалась с бабушкой Фросей. Именно ее лицо на воображаемой семейной фотографии было в тени.
В отличие от добродушного и веселого дедушки бабушка была довольно суровой. Она мало улыбалась. Иногда при прогулке в лес, она залезала в муравейник, так как у нее болели ноги, считая, что это может ей помочь. В четыре года она осталась сиротой и ее воспитывала старшая сестра. Бабушка была безграмотной. Самое трудное для меня было то, что она была антисемиткой. Дедушка Вася ее пытался вразумить.
"Довольно часто я слышал возглас: «На ялрейке жанился! Тьфу!».
- Да я сам еврей, Фросинька, – обычно благодушно отзывался на эту ее реплику дед, и дальше плел что-то про своего смуглого пращура, явившегося в Гнездово невесть откуда" - вспоминал мой брат [8].
Для меня и моей мамы это было тяжелым испытанием, так как она настраивала меня против моей мамы, и в моем раннем детстве, когда я возвращалась домой от бабушки, я все говорила маме. А моя любимая мама - добрая, скромная, терпеливая женщина, очень страдала от этого и плакала. А дедушка Вячеслав, который всегда гневался на малейшую несправедливость, отчитывал меня:
- Я был бы счастлив, если бы во мне текла кровь этого народа, - говорил он мне горячо. Я до сих пор помню его слова и его гневное лицо. И во мне все сжимается.
Потом, повзрослев, я перестала говорить что-либо маме, но всякий раз, гостив у бабушки, плакала от ее слов, закрывшись одна в комнате. И во все те года, когда я ездила навещать бабушку и дедушку, мне было очень тяжело. Но, вместе с этим, я их жалела. Они всегда мне радовались, а бабушка называла меня «кровиночкой». Меня никто так не называл кроме нее, и это слово задевало меня, и я чувствовала некую глубинную связь с бабушкой.
Всю жизнь я помнила, страдала и не в состоянии была забыть это. Антисемитизм бабушки травмировал меня в детстве, из-за чего ее образ был скрыт в моей памяти и продолжал оставаться в тени на моей воображаемой фотографии семьи всю мою жизнь.
(Читать полностью...)

...В моей семье были люди разных политических и религиозных взглядов, разных сословий. Среди них есть те, кто когда-то стоял на разных сторонах баррикад: красные и белые, евреи и антисемиты, дворяне и крестьяне. И они все во мне: в моей памяти, в моем теле и в моей душе.

...Если в моей душе все эти противостоящие стороны сгладились, то в обществе они еще не примирились. Продолжается гражданская война, которая еще не пережита. Не пережиты последствия царизма, последствия революции, последствия сталинизма, последствия антисемитизма, последствия крепостного рабства. Живо противостояние сталинских палачей и жертв. Все эти проблемы остаются такими же актуальными, как и ранее. Эти переживания не осмыслены, они не отстранены, не остались в прошлом. Сейчас жертва репрессий и палач в нашем обществе слиты, эта тема не проговорена. Разговор о ней до сих пор находится в нашем обществе под запретом, все попытки вести его, встречают сопротивление и неприятие. Каждый хочет остаться только со своей правдой.
Когда выложили сайт с сотрудниками НКВД, я стала смотреть фамилию следователя, который вел дело моего дедушки. Я узнала, что его звали Алексей, как и моего отца, и моего мужа. Его расстреляли через два года, после расстрела моего дедушки, тоже летом. Я его не проклинаю, но и не хочу его понять. Я бы хотела увидеть его. Я бы хотела заглянуть в его глаза.
Для полноты картины хочу сказать, что мой отец, Никитин Алексей Васильевич, и отец мужа, Шеманов Юрий Андреевич, одновременно воевали на 3-ом Украинском фронте во время войны [15]. Еще один родственник мужа служил тоже в составе 3-го Украинского фронта, только в особом отделе 37 армии, согласно спискам сотрудников НКВД.
Сейчас общество гордится прошлым, а мне бы хотелось, чтобы наши потомки гордились нами. Скорее всего, в каждой семье есть и жертва и палач. Нам, потомкам жертв и палачей, надо найти в себе мужество, совершить гражданский подвиг - раскаяться в том, что было постыдным в нашем прошлом, осудить режим, который унес жизни миллионов людей, и сказать – такое больше не повторится, чтобы наши потомки могли нами гордиться. Чтобы нашим потомкам было на что опереться в их движении в будущее.
Tags: жизнь, история, люди
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments