pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

Аскетизм, монашество, бесстрастие, созерцательность - две точки зрения.

Даю в некотором сокращении.
Первая - диакона Андрея Белоуса.


""Вот Афон... Центр борьбы с экуменизмом, католичеством, новым стилем, штрих-кодами и т.п. Что ни монастырь, то или царебожие или еще какая оказия. А если где и нет, так в "колхозе" каком. Или под непосредственным надзором. Но все это мелочи и частности.
Что тогда не мелочь? Не мелочь огромное различие между западной практикой и восточной именно по плодам. "Прельщенное", "безблагодатное" и т.п. западное монашество породило таки и благотворительность, и образование, и проповедь язычникам. Восточное... Здесь полная грусть и тоска. Если и найдется какой Лев Математик, то и тот еретиком будет. Если и отыщется Стефан Пермский, то и тот будет один и без помощи братии. И т.д. Почему? Потому что "закон молитвы - это закон веры". Молитва о себе самом не может не ставить в центр жизни самого себя. Даже если этот центр отрицательный. Как итог получается такая философия. Доброе дело, совершенное с примесью гордыни и тщеславия, спасительным не будет. Сначала нужно себя очистить от страстей. И не исповедью и причастием, а какой-то практикой. Когда же это случится? А никогда. Потому что если ты вдруг почувствовал себя очищенным и ощутил призвание, то это прелесть и помни, что "я хуже всех, я хуже всех, я хуже всех". Как следствие, христианство превращается в религию самоспасения. Я (с помощью благодати, конечно, но я) сам себя спасаю через совершение каких-то практик. Другие? "Бегай людей и спасешься".

Теперь открываем рассказ Христа в Евангелии о страшном суде. Он там призывает войти в рай тех, кто пришел к больным, заключенным, дал другим людям воды и хлеба. А тех, кто не дал отправляет в геенну, "где будет плачь и скрежет зубов". И что они? А они говорят о духовных дарах, которыми обладали при жизни о "действиях благодати Божией через них". Перечисляют, в общем то, за что бы в православии канонизировали без всяких проволочек. Вот что они говорят: "не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?" Слышите? Дары Духа! Да еще какие! А что Он? "Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие". В чем же это беззаконие? А не пришли, не одели, не накормили. Не научили даже ближнего вере! "Переставляли горы?" "Чудеса творили"? А чем еще занимались? "Бесстрастием". А это откуда? Нет такого слова у ап. Павла или в Евангелиях! Это из неоплатоников и стоиков.
Сначала апологеты решили доказать язычникам, что христианство включает в себя мудрость эллинской философии, а потом христиане, выросшие на их книгах, это приняли и развили. В итоге "богом он еще не стал, а человеком быть уже перестал". До стадии, где наступает "бесстрастная любовь к ближним" (да и есть ли она?) идти долго, а убить в себе "чувственную" любовь (не "эрос", простое сострадание) - раз плюнуть. Если еще и убедить себя, что для спасения достаточно видеть свет, то ты его и увидишь. Достаточно с помощью дыхательных техник (вполне себе из йоги взятых, см. лекцию Дунаева), вызвать кислородное голодание мозга. Свет будет хоть белым, хоть красным, хоть фиолетовым в крапинку. Каким захочешь. И "Христа" можно увидеть, и "Троицу" с "Богородицей". И Шиву какого-нибудь с Кали. Смотря что "запрограммировано" традицией, "должно быть". И! "Ура! Я старец! Я мудрец! Я могу научить!" Нищие? Больные? Ну, да, но как бы и нет. Это от молитвы отвлекает, духовная жизнь расстраивается и вообще... Лучше уйти в пустыню и жить одному. А милосердие? Вот, льва просфорками подкармливать. Чудо преестественное! Чудо? Смотрите, что Христос сказал "чудотворцам" - "не знаю вас".

"Так все исихасты видели картинки из воображения?" Не знаю. Может быть, что и нет. Если просить у Бога показать свет, кто Ему помешает? Беда не в этом. Беда в том, что это становится чуть не целью христианской жизни, а ее практическим наполнением становится повторение молитвы. Повторение "Господи, Господи" (Мф.7:21). В то время, как для спасения нужно не это или не только это. Потому как можно всю жизнь молиться, переставлять горы и говорить языками ангельскими, но не иметь любви. "Любовь это высочайший дар, который дается на вершине аскетических подвигов, когда..." Нет. Любовь заложена в человеке изначально. И если кому-то кажется, что единственный путь к ней - избавиться от всех пороков и стяжать все добродетели, то лишь потому, что сам он отверг ту любовь, которую дал человеку Бог в самой его природе. Любовь мужа к жене, родителей к детям, детей к родителям. Что м скажем о тех, кто запрещал сыновьям-монахам видеться с матерями даже когда они приходили? А в Патериках есть и такое! Это явление любви? Или все тот же скрытый духовный эгоизм? В конце концов, если совершенная любовь достигается на вершине аскетики, то почему мы не услышим историй в стиле "старец афонского монастыря уехал в Индию, чтобы открыть лепразорий"? Или хоть миссионерский центр. Что это за станная такая любовь, которая не проявляется на деле? Может, они не достигли "духовной любви"? Но кто тогда вообще может надеяться достичь ее этим путем? А если мы не имеем любви, то кто мы? Мясо! Потому как в духовном смысле мы "ничто" (1Кор.13:2), а в биологическом - мыслящий кусок органики. Мясо и есть. И если уж веру нужно показывать от дел (Иак.2:18), то любовь и подавно. В самом деле, поверит ли девушка, что парень ее любит, если он ничего для нее не делает? Люблю ли я родителей, если даже не звоню им? Люблю ли я людей, если ничего не делаю для них? "Я молюсь"? Да. Но разве Христос перечисляет среди добрых дел в рассказе о страшном суде "Я был в темнице, а вы молились обо мне"? Снова нет.

Так и что? Теперь не должно быть отшельничества? Пути внутреннего делания? Ухода от мира? Уже писал об этом и повторюсь. Беда не в том, что это есть. Беда в том, что никакого другого идеала монашества в православии нет. То есть, есть, конечно, препмч. Елисавета и Макарий Алтайский, но они для восточной традиции "внешние влияния". Алтайскую миссию учредил Синод по образцу иезуитских, "Обитель сестер милосердия" была оправославленным вариантом кармелиток. Будь все иначе, такие общины появлялись бы постоянно и сами собой. А не только в России после XVII века. Если по существу, то в Новом Завете у нас есть человек, который не вступал в брак, чтобы "не думать о земном, как угодить жене" (1Кор.7:32). И он как-то больше похож на св. Франциска Ксаверия, чем на отшельника-исихаста. Вот уж чего нет в писании, так это идеи, что христианин должен жить в пустыне, ни с кем не видеться, кроме других таких же, и все время молиться и копаться в себе. Оно, конечно, и не запрещено, но и не дано ни как заповедь, ни как "совет".

"Восточное монашество не угодно Богу, в нем нельзя спастись?" Это не тот вопрос. Потому как кто-то не может жить иначе. По самым разным причинам. От призвания именно к этому (главное, не спутать с фантазиями о себе) до не самых почтенных. Когда, например, он не может контролировать свое сексуальное поведение и потому предпочитает жить один, чтобы не соблазняться самому и не соблазнять других. Кому-то же просто мало дано. И ничего другого он делать не может. Беда наша в том, что вот этот путь объявлен чуть не единственным нормальным для монашества, а в последние 150 лет и мирянам прививается.""
https://www.facebook.com/andrey.belous.18/posts/736623853141314?fref=nf


Вторая - лютеранина, n_vilonov:

""Странное ощущение – я, лютеранин, спорю с православными, «защищая» Ареопагита и исихастов. Никогда не думал, что так может получиться – но выходит именно так. Я имею в виду, разумеется, обсуждаемый в сообществе текст диакона Белоуса.

Со многим из того, что пишет его автор, я согласен. Да, действительно, «духовное делание» определенного толка приводит к тому, что человек перестает быть человеком, а богом не становится – и это не случайная ошибка, а системная проблема. Но оставить «бесстрастие» отдельным оригиналам, чтобы обратиться к делам милосердия, или к проповеди, или к ещё какой заботе о ближнем – это, на мой взгляд, ошибочное лечение ошибочно диагностированной болезни.

Начнём с того, что христианство всех толков, течений и конфессий и так на 99,99% сосредоточено на этике. Можно подумать, что ревнители паламизма и поклонники исихазма, с которыми спорит уважаемый диакон Белоус, каждое утро чистят зубы, пьют кофе, а затем – созерцают нетварный свет. К счастью ли, к сожалению ли, это не так. На самом деле, они тоже не мистики, а этики – они практикуются в добродетели почтения к духовным авторитетам, к великим предшественникам, одним словом – к предкам. Возможно, уважаемому диакону кажется, что забота об обездоленных, бедных и больных – это более важная добродетель, чем почтение к предкам и верность традициям. Но это уже вопрос личного вкуса – а в христианских Священных Писаниях при желании можно подобрать тексты, подчеркивающие важность и того, и другого, и третьего, и пятого, и десятого. Проблема не в том, какую именно этическую программу мы возводим в степень религиозного долга, а в том, что мы вообще это делаем.

Уважение к предкам – это естественное человеческое чувство. И сострадание к тем, кому сейчас плохо – это тоже естественное человеческое чувство. А естественные добродетели хороши на своём месте и в своё время, но становятся вредны, когда их превращают в исполнение религиозного долга – то есть, в нечто священное и не подлежащее критике.

В России христиане любых конфессий это могут наблюдать, главным образом, на примере того, что происходит с добродетелью уважения к «отцам» – потому что здесь нет никаких христиан, кроме традиционалистов; кроме тех, кого в США называют Christian Right. Да и Christian Right у нас, честно говоря, специфические – под маркой Made in USSR. Но если бы у нас были, как на Западе, ещё и Christian Left, мы видели бы, что религиозное рвение превращает в нечто омерзительное любые добродетели – а не только те, что характерны для традиционалистов.

Нет ничего плохого в любви к красивым и сложным ритуалам – но если их отправление превращать в религиозный долг, то и подумать не смей поменять в них любую мелочь...

Борьба с несправедливостью и бедностью – это тоже похвальное дело, но когда оно становится религиозным долгом, вне критики оказываются пламенные активисты, выступающие за «справедливую торговлю», «социальную справедливость», и всякое прочее шарлатанство.

Говоря короче, какую бы этическую программу мы ни обожествляли, плоды будут горькими. Christian Right ведут крестовый поход за «христианскую семью», против добрачного секса и ЛГБТ, Christian Left – наоборот, за ЛГБТ, против «алчных корпораций», глобального потепления, Дональда Трампа и Теда Круза. Но как быть тем, кто не хочет участвовать в крестовых походах?
Осмелюсь сказать, что созерцание, пусть и не обязательно исихастское – это путь, спасающей от болезненного раздувания этической стороны христианства. И не только от него.(...)

...Может показаться, что религиозный христианин, в отличие от «обычного человека» не просто знает о конечности всего «земного», но даже бравирует этим знанием. Ревностный христианин часто портит людям жизнь – ходит и проповедует «христианскую мораль». Не украшайся, не участвуй в праздниках и веселых сборищах, не смейся, не наслаждайся вкусной едой, сексом занимайся поменьше, если уж не можешь вообще воздерживаться. Какой, дескать, смысл привязываться к плотским наслаждениям, если твоё тело всё равно скоро истлеет, разрушенное болезнями, старостью, врагами или несчастным случаем? Нет смысла собирать сокровища на земле, собирай их лучше на небе. И вот, такой христианин усердно собирает то, что считает небесными сокровищами – свою веру, своё послушание Церкви, своё молитвенное усердие, своё исполнение заповедей, своё знание догматов, своё участие в богослужениях, свою защиту традиций – уж у кого что есть.

Проблема в том, что всё это – тоже не «небесные», а «земные» сокровища. Это состояния психики, которые возникают и прекращаются под воздействием множества различных обстоятельств; которые видоизменяются и сменяют друг друга. И так будет всегда, пока человек жив. Радость от благочестия так же эфемерна, и так же обусловлена, как и радости еды и секса. От последних, самоуслаждение благочестием отличается разве что меньшей естественностью. Именно к этому самоуслаждению (которому предаются очень многие, из них же я первый), на мой взгляд, и следует отнести слова о человеке, который человеком быть перестал, а богом не стал.

Наконец, и любые образы Бога, любые представления о Нём, которые мы себе создаем – это, как напоминает Ареопагит, тоже лишь наши психические состояния. Обычно, дойдя до этого пункта, мы, христиане, включаем внутренний барьер. Ведь если здесь не остановиться, то разве не лишатся опоры все догматы, и Таинства, и Церковь? Но попробуем однажды обойтись без барьера, и упасть в пустоту.

Весь мир, данный нам в опыте, охвачен гераклитовым огнём. Нет ничего, за что можно было бы ухватиться. Мы говорили об этом выше на примере естественных человеческих стремлений, и, во вторую очередь, на примере духовных ценностей христианина. Но то же самое относится и к духовным ценностям любой другой религии, и к ценностям светского гуманизма.

Сказав только то, что во всём мире нам не за что ухватиться, мы скажем ещё не всё, что нужно. Мы лишь встанем в позу романтика XIX века, страдающего от вселенской скорби. На самом деле, тот, кто пытается ухватиться, тоже часть этого огненного потока. Чего хочет Пётр? Засвидетельствовать свою преданность Учителю? Умереть за Учителя, которого он же сам перед тем признал Христом? Спасти свою жизнь? В разные моменты – и того, и другого, и третьего. Нельзя ухватиться даже за самого себя – где уж тут хвататься за кого-то другого? Выпрыгнуть из гераклитова огня невозможно, как невозможно извлечь из него свои органы чувств или свой ум. При осознании этого, ужас достигает высшей точки.

И именно этот ужас позволяет воспользоваться той единственной возможностью, которая здесь всё-таки есть – примириться с этим «огнём», то есть – с эфемерностью всего, и своей собственной. Посмотреть на гераклитов огонь открытыми глазами. Увидеть, что всё есть именно так. Но смотреть на всё существующее, и на все (а не только на некоторые) состояния своей психики и своего тела, как на нечто ненадежное, обусловленное, изменчивое, конечное – значит смотреть на них как бы извне.

Конечно, на самом деле смотреть «извне» невозможно. В действительности эта наблюдательная позиция – просто ещё одно психическое состояние. Оно тоже возникает под воздействием определенных причин; на смену ему тоже придут другие состояния. Если мы принимаем своё сознание, наблюдающее за самим собой как бы извне, за что-то необусловленное; если мы воображаем, что дойдя до этой точки, непосредственно сливаемся с Абсолютом – это всего лишь ещё одна иллюзия.

Тем не менее, взгляд как бы извне – это чудесный момент; не слияния с Богом, конечно, но Богоявления. В этот момент человек свободен от всех своих обычных волевых установок в отношении к миру и к себе самому. Можно сказать, что в этот момент человек «молчит». И, пребывая в этом внутреннем молчании, он видит, что гераклитов огонь – это, на самом деле, «неприступный свет» Реальности, Свет Того, Кто есть.

Насколько я понимаю, монашеское делание (особенно в традиции восточного монашества) – это, по сути своей, попытка удержать этот момент, так на нём сосредоточиться, чтобы никогда от него не отвлекаться. Своё мнение, что это невозможно, я уже высказал выше. Но, в конце концов, не мне судить о монашестве. Вновь сошлюсь, поэтому, на авторитетный голос изнутри самой монашеской традиции.

«…если и упокоевается кто в благодати, доходит до тайн и до откровений, до ощущения великой благодатной сладости; то и грех сопребывает еще внутри его. Такие люди, по преизобилию в них благодати и света, почитают себя свободными и совершенными; но погрешают в сем, по неопытности вводимые в обман тем самым, что действует в них благодать. А я доныне не видал ни одного свободного человека, и поелику в иные времена сам отчасти доходил до оной меры, то доведался и знаю, почему нет совершенного человека». («Духовные беседы св. Макария Египетского», Беседа восьмая).

Несмотря на все усилия остаться в моменте Богоявления, человек из него выпадает. Но и выпав, об этом моменте можно помнить. Такая память даёт многое. Во-первых, некоторую внутреннюю дистанцию по отношению ко всем своим страстям – не только мирским, а и «духовным» (дистанцию, но, конечно, не полную свободу). Эта дистанция, в свою очередь, даёт возможность соблюдать этические и богослужебные нормы, но относиться к ним спокойно, не обожествлять их.

Самое же главное, эта память даёт понимание, что Бог раскрывает Себя через явления, данные нам в опыте, но раскрывает особым образом – не как одна фигура рядом с другими фигурами, но как ограниченность, обусловленность и конечность всех данных фигур. Поэтому-то самым радикальным, самым глубоким откровением Бога является Иисус, распятый на Голгофе.
http://christ-civ.livejournal.com/553741.html
Tags: высокое богословие, жизнь церковная, полемика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 62 comments