pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

О позволительном и полезном

О. Алексей Уминский говорит в последнем интервью:

У нас в Церкви каким-то незаметным образом выработалось подозрительное отношение к человеку. Как я уже говорил, мы не умеем чувствовать, а если человек не умеет жить душевно, не имеет задушевности, то как он сможет жить духовно? Если нет чувств, то он – не человек. Будет искажённая духовность, недочеловек.

И вне пространства свободы, как и вне пространства чувств, человек тоже – недочеловек. Пространство свободы во Христе. Апостол Павел хорошо это определяет: «Стойте в свободе, которую даровал вам Христос», «вы больше не рабы этому миру, вы свободны». Слово «свобода» наполняет христианство, ведь свобода и жизнь во Христе – это не «можно» и «нельзя»: «можно» и «нельзя» определяют ветхозаветные заповеди...

Вопрос «можно-нельзя» – это не сердцевина наших отношений с Богом, и наших отношений с ребёнком, в семье – эти отношения строятся по-другому: на аксиоме «я тебя люблю». Если «я тебя люблю», то отношения «можно-нельзя» выстраиваются естественным образом: это мне нельзя, потому что я люблю, я не могу поступить таким образом. Как говорил Августин: «Люби Бога, и делай, что хочешь».
А если «можно-нельзя» отменяет «я тебя люблю», то это катастрофа.


А почему так произошло в церковной среде, где корень такого подхода, в подозрительном отношении к человеку? Попробуем разобраться.

Корень, как мне кажется, в определенном типе богословия, который с некоторых пор стал преобладать и господствовать. Так сказать, "богословие власти". Согласно которому человек уже изначально греховное и слабое существо. "Се бо в беззакониях зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя" (псалом 50, читаемый в утренних молитвах). И что отсюда следует? Могут следовать разные вещи. Например, одна из них: если мы все рождаемся с неким потенциалом ошибок, слабостей, несовершенств, то мы призваны помогать друг другу, учиться друг у друга, в том числе на ошибках своих и ошибках окружающих. И за ошибки друг друга не порицать. Как один из древних монахов говорил про кого-то из согрешивших братьев: "Он упал сегодня, а я завтра упаду".

Но, к сожалению, возможен и другой вариант, получающийся даже более вероятным, - он и сослужил весьма дурную службу, приводя к массовому охлаждению к церковным сообществам в последние столетия. Вроде все люди равны, все члены одного Тела Христа, но некоторые всё равно выходят "равнее" прочих. С некоторых пор такими "равнее прочих" оказались люди, облеченные властью, - православные императоры или же архиереи, "князья Церкви". С тех же самых пор простые люди стали рассматриваться как источник постоянного подозрения в их греховности, нечистоте; для них разрабатывались всякие дисциплинарные запреты. Тело Христово подверглось расчленению и клерикализации, делению на "посвященных" и "непосвященных", "церковь учащую" и "церковь учимую". В богословии насчет грехопадения Адама проникла концепция "вины Адама", в котором "все согрешили". И, соответственно, каждый новый родившийся на свет уже несет на себе эту печать, клеймо отвержения, если, конечно, не будет вскоре окрещен. И понятное дело, во времена высокой детской смертности детское крещение, главной движущей силой которого был элементарный родительский страх, сильно и быстро распространилось сначала на Западе под влиянием Киприана Карфагенского и Августина, а потом и во всем христианском мире. Эта же практика, понятное дело, закрепила в народе скорее ритуализацию с её языческим подходом к божеству, которого надо "задобрить", чем христианское поклонение Богу "в Духе и истине". И вместе с этим утвердила эту самую простую схему, не требующую размышлений и даже вовсе не приветствующую их, на уровне можно/нельзя, грех/не грех.

Конечно, тут не всё так просто; понятно, что частичный возврат к законничеству с исторической точки зрения был неизбежен и даже по-своему оправдан. Закон ведь был "детоводителем ко Христу", по словам ап. Павла, то есть, буквально, педагогом. Педагоги в детском возрасте необходимы, как же без них? Ребёнок во младенческом возрасте нуждается и в воспитании, и во внешнем ограждении от каких-то опасностей: не дай Бог, чего-нибудь не то в рот возьмет и проглотит (прямо как первый Адам с Евой, стремившиеся попробовать всё, что можно, в том числе и от древа познания, а когда еще нет навыка в различении добра и зла, то как этому познанию происходить, как не через чувства, не через рот в том числе? :)), в электрическую розетку ножницы воткнет, с огнем газовой плиты играть начнет и т.д. И тут важно понять и вовремя прочувствовать, что если "всему своё время", то когда это время конкретно для "каждой вещи под небом", по слову того же Экклесиаста, и когда оно наступает для того, чтобы предоставлять ребенку уже большую свободу и доверие вместе с ней. Нельзя принуждать детей пребывать по-прежнему в подчиненном детском состоянии, когда они по сути из него уже вырастают или, тем более, давно выросли! Но патерналистская по сути власть многих авторитарных режимов рассматривает своих подданных именно как неких неразумных детей, готовых то и дело чего-нибудь сделать "не так", а сами рядовые верующие частенько охотно готовы играть такую роль, будучи давно уже взрослыми или даже пожилыми. Не многие желают самостоятельности, а те, кто желает, скорее порывают с церковной средой.

Не я первый заметил: консервативная модель церковно-общественного устройства рассматривает человека именно под углом зрения "богословия вины" или "богословия греха", а потому "нет власти не от Бога", в том смысле, что безвластие может привести к еще большему злу, хаосу, произволу и беспределу. Эта модель в целом оказывает недоверие человеку. В этой модели есть, конечно, своя правда. Но она почему-то не учитывает и слишком легко не замечает ту очевидную истину, что сами люди власти в не меньшей степени подвержены грехам и ошибкам, чем их рядовые подданные! И даже наоборот: ошибка или преступление рядового человека по своим последствиям никак не могут быть сравнимы с ошибкой или преступным решением крупного руководителя, на котором повязано и от которого зависит множество разных производственных или общественных процессов в масштабе целого государства!

Либеральная модель общественного устройства, наоборот, склонна оказывать или излишнее доверие к любой инициативе, к любому волеизъявлению как отдельного лица, так и разных групп людей, в том числе всяких экзотических меньшинств, или же релятивизировать, а то и ниспровергать всё то, что было проверено многими веками и тысячелетиями (конкретный пример последних лет - в отношении института брака и семьи). Ей неведом принцип Писания "всё мне позволительно, но не всё полезно; всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною" (1 Кор. 6, 12). Либерализм хорош тогда, когда в обществе есть внутренний здоровый стержень, не позволяющий выходить за пределы здравого смысла. Но если людям начинает "сносить крышу" в заражающем друг друга умопомрачении, то безграничная свобода непременно оборачивается безграничным деспотизмом (Шигалев у Достоевского), нередко со стороны кого-то из ранее притесняемых меньшинств - религиозных и прочих. В подростковом мире, кстати, это явление также наблюдается. И это путь в не меньший тупик, чем в консервативной модели, только с другой стороны. В любом относительно здоровом обществе либеральное и консервативное течение скорее призваны сосуществовать в динамическом равновесии. Но критерий самой пользы и её установления никак не возможен без живой любви. Если о пользе других судят с позиции голой силы и власти, это тоже тупиковый в итоге путь.
Tags: жизнь церковная, писание, политика
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments