pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

В гостях у отца Евсевия.

Александр Зорин
(рассказ)

имена героев и названия городов могут не соответствовать реальным. Публикуется с любезного разрешения автора - свящ. Ф.

Электричка дальнего следования. Едем с Таней в Лихославль, к отцу Евсевию. В вагоне не соскучишься. Полупьяный малый с подбитым глазом поёт шлягер « Я поеду в никуда... ». «А я ещё и танцевать умею» -- кружится в проходе с воображаемой партнёршей. «А теперь давайте по 10 рублей, я всю ночь репетировал». Кто-то подал, и он тут же купил пирожок с картошкой у проходившей по вагону торговки. Только этот отпел-отплясал, заходит следующий -- пожилой, прилично одетый с обшарпанной гитарой. «Таганка, все ночи полные огня...» -- выводит со слезой. Родная подневольная скорбь. Подают больше, чем танцору. Подал и я, догнав его в тамбуре. Хотелось узнать, какая пенсия у этого интеллигентного человека. «Четыре шестьсот -- отвечает – А цены-то растут».
Отец Евсевий запаздывает. Ждём его на платформе в Твери. По радио объявляют: «Внимание пассажирам! Электричка до станции Бологое назначением 14 часов по техническим причинам назначена 17.10. Спасибо за внимание». Трогательна эта напускная вежливость за трёхчасовую задержку.
Но вот и батюшка, подъехал на машине . Остановился у столба, аккурат возле мужика, справляющего малую нужду.
С отцом Евсевием мы знакомы давно. Умён, хорошо образован, самостоятелен. Служит один, без дьякона, и не потому, что экономит, а потому что не хочет ни с кем делить своё единоличное хозяйство. На приходе одни старухи, молодёжь не задерживается. Его это не беспокоит. «Сейчас всё есть: Библия есть, Церковь есть, книг – глаза разбегаются. Каждый сам выбирает свой путь, и поп ему не указ».
Когда-то он не поладил с правящим епископом, и тот, не сразу, но выставил его за пределы своей епархии. Вспыльчивый, нетерпимый, страдающий запущенным диабетом. Не отсюда ли и диабет: от расстроенной психики. На общем собрании епископ попенял ему: « Что-то вы, отец Евсевий, не додаёте целевые». Но при этом знал, что священник помогает соседней школе строить спортивный зал.
-- Я не жулик – взревел о. Евсевий.
-- Я не говорю, что жулик и вы на меня не рычите, а то попрошу вас снять крест.
-- Нате, возьмите, -- сказал, снимая с себя крест, священник, и положил на стол перед епископом.
-- Ну – ну – взял примиренческий тон владыка. – Уж и пошутить нельзя.
А через пару месяцев предупредил: «Ищите место в другой епархии».
Другая епархия оказалась на другом краю России, где кафедру занимал знакомый архиепископ, знавший хозяйственную хватку нового священника.
И поставил его на два прихода. Один в городе, второй в деревне, где храма не было, а только хорошо сохранившийся фундамент порушенного в тридцатые годы.. Директор соседнего кирпичного завода спонсировал строительство, и отец Евсевий выстроил храм менее чем за два года. Но служить там не стал, уговорил епископа, чтобы поставил другого. Поднимать стены одно, а поднимать приход совсем другое дело. Создать общину, наладить животворную приходскую жизнь – одной хозяйственной расторопностью не обойдёшься. Вот ведь какая в нём притягательная сила, а рядом – никого. Подспудный негативизм колеблет его созидательную работу, которая вначале даётся ему успешно и показательно. А на следующем этапе – пшик, выходит воздух из надутой камеры. О чём бы ни заговоришь с ним, всё сводит к бессмысленным и абсурдным выводам. « А зачем же строите?» -- не понимаю я. « А для будущего. Для тех, кто придёт после нас».
В городе он взял шефство над местным интернатом. Достал денег, отремонтировал жильё, столовую, построил тёплый туалет. Тот же директор подарил детям кинозал. Надо подбирать фильмы: что можно показывать детям, а что нельзя. А он уже бросил на самотёк . « А... всё-равно они пойдут к соседям и посмотрят чего нельзя. Запретом действовать бесполезно».
-- Да не запретом, а воспитанием. Купить хорошие фильмы...
-- А всё-равно порнуху достанут...
В своём доме он телевизор не выключает. Дочь, матушка неотступно при телевизоре.
-- Вы целый день на кухне, -- говорю я матушке – какую-нибудь кассету с лекциями поставить...
-- А зачем, -- отвечает она, -- у меня дверь в его кабинет открыта, телевизор слышно.
Он смотрит одновременно два фильма, то и дело переключая программы. В его обширном кабинете без окон, заставленном по всем четырём стенам книжными полками, нет письменного стола. Есть диван, на котором он читает лёжа. В келье на втором этаже, в домашней церкви, уставленной иконами, где есть алтарь с антиминсом, телевизору тоже нашлось место.
-- Чьи мощи в антиминсе? – Спрашиваю я.
-- Неизвестно. Какого-то священномученика. Бабка деревенская принесла. Когда храм разоряли, она прихватила плащаницу и «какую-то тряпочку». Тряпочка и оказалась антиминсом.
Говорит о. Евсевий не умолкая, а слушать не хочет, да и не умеет. Я пытаюсь слово ввернуть. «Дайте мне договорить, А.И.» -- возмущается он. «Это у меня от матери – сетует он на свою словоохотливость. – Та балаболит без передышки, как радио. Мам, тебя бы на магнитофон записать и дать послушать». « А что я говорю, что я говорю?..» «Жить с ней невозможно. Дня не проживу вместе»
Мы пришли в 8 утра на службу. Был страшный гололёд. Храм на горе. Старухи на холм вползают. А после службы съезжают на жопах. Мы подали записки, купили две больших свечки. «Вы будете исповедоваться -- подошла к нам алтарница. – А вы готовились?» Узнав, что готовились, пошла в алтарь предупредить священника, мол, есть исповедники. Вышел о. Евсевий и пригласил меня на левый клирос. Она в этот момент выходит из алтаря. «Что ты шастаешь туда-сюда, знай своё место!» -- рявкнул он на неё. И она как курица из-под колёс выпорхнула с клироса.
Я начал исповедь с главного своего: срываюсь, кричу, лаю, как цепной пёс. Жалею, конечно, тут же. Он: я сам такой. А вслух не ругаешься? – Бывает и вслух засвечу. Он: и я такой.
Он знает свои слабости. И страдает от них. Страдает вдвойне, потому что справиться с ними не умеет. «Не могу простить, говорит он, своего прежнего владыку. Хочу помянуть за литургией, язык заплетается.
-- Но ведь простить, это значит желать добра.
-- Не могу ему пожелать добра.
Жалко его, как ребёнка, у которого нет ни отца, ни матери. Есть место службы, где он машет кадилом и, повернувшись спиной к народу, что-то рычит и возглашает.
На днях гостил у него епископ. У того тоже диабет. Хлеба не ест. А матушка выставляет на стол к богатой и разнообразной снеди отцу Евсевию тарелку полную хлеба. « Зачем же ему хлеб есть! – удивляется гость.— Вредно». «Ну, владыка, вы завтра уедете, а мне с ним дальше жить». «Ну, хорошо, пусть ест. Только без моего благословения».
Грязь в Лихославле непролазная. Был ручей «Здоровец». Когда-то воду брали. Сейчас называется «Вонючка». Завален мусором – стеклянным и пластиковым.
Укоренённая деталь быта. Отсутствие общественных туалетов. В электричке, идущей из Москвы 4 часа, туалета нет. На станции в Лихославле – нет. В краеведческом музее нет. « А у нас в Твери, где хочешь там и сери» — шутит о. Евсевий.
У него в доме кухонное ведро с верхом. «Куда мусор-то вынести – спрашиваю – ведро полное.» «Матушка приедет, выбросит – отвечает. – Когда её нет, хозяйство расстраивается».
Матушка уехала на похороны внезапно умершего брата. Умер от пьянства. Будет читать по нему Псалтырь всю ночь. А утром похороны. Брат был беспутный. Жена ушла. Остался один. Пенсию по инвалидности пропьёт, сёстры приедут, набьют ему продуктами холодильник, жалко ведь. А он продукты продаст, и снова пьяный. В семье их было шестеро. Отец священник.
На правом высоком берегу реки выросли богатые дома. « Я многие освещал, -- говорит о. Евсевий, показывая на трёхэтажный замок. -- Завален, как склад, чего только нет. Да и не прибран. В большом-то доме надо прислугу держать, а они боятся: лишние глаза. А сами не справляются, сарай, а не дом. Один богатей спрашивает меня -- где бы специалистов найти, чтобы крышу золотом покрыли... Я его отговорил – не потому, что дорого, у него денег не меряно, а потому что дом свой с церковью равняет».
Погостили, пора и честь знать. На обратном пути снова концерт в электричке. «За Россию, за православие пожертвуйте на «Русское дело». – идёт по вагону здоровенный бородатый мужик и раздаёт листовку, густо плюя на пальцы, отделяя одну от другой. «Опричный листок» называется листовка, набитая густопсовым антисемитизмом.
Ввалилась компания, магнитофон на всю мощность: «Ты отдалася мне в полной тиши». Что в головах может поселиться после такой музыки? – спрашиваю я. Заточки – лаконично отвечает Таня.

Промелькнула платформа «Медное». Здесь одновременно с Катынью были расстреляны поляки. Тысячи... Всё поросло лесом, завалено снегом – непроходимым белым беспамятством.
Tags: жизнь церковная, люди, проза жизни, разное
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments