pretre_philippe (священник Филипп П.) (pretre_philippe) wrote,
pretre_philippe (священник Филипп П.)
pretre_philippe

В гостях у отца Евсевия.

Александр Зорин
(рассказ)

имена героев и названия городов могут не соответствовать реальным. Публикуется с любезного разрешения автора - свящ. Ф.

Электричка дальнего следования. Едем с Таней в Лихославль, к отцу Евсевию. В вагоне не соскучишься. Полупьяный малый с подбитым глазом поёт шлягер « Я поеду в никуда... ». «А я ещё и танцевать умею» -- кружится в проходе с воображаемой партнёршей. «А теперь давайте по 10 рублей, я всю ночь репетировал». Кто-то подал, и он тут же купил пирожок с картошкой у проходившей по вагону торговки. Только этот отпел-отплясал, заходит следующий -- пожилой, прилично одетый с обшарпанной гитарой. «Таганка, все ночи полные огня...» -- выводит со слезой. Родная подневольная скорбь. Подают больше, чем танцору. Подал и я, догнав его в тамбуре. Хотелось узнать, какая пенсия у этого интеллигентного человека. «Четыре шестьсот -- отвечает – А цены-то растут».
Отец Евсевий запаздывает. Ждём его на платформе в Твери. По радио объявляют: «Внимание пассажирам! Электричка до станции Бологое назначением 14 часов по техническим причинам назначена 17.10. Спасибо за внимание». Трогательна эта напускная вежливость за трёхчасовую задержку.
Но вот и батюшка, подъехал на машине . Остановился у столба, аккурат возле мужика, справляющего малую нужду.
С отцом Евсевием мы знакомы давно. Умён, хорошо образован, самостоятелен. Служит один, без дьякона, и не потому, что экономит, а потому что не хочет ни с кем делить своё единоличное хозяйство. На приходе одни старухи, молодёжь не задерживается. Его это не беспокоит. «Сейчас всё есть: Библия есть, Церковь есть, книг – глаза разбегаются. Каждый сам выбирает свой путь, и поп ему не указ».
Когда-то он не поладил с правящим епископом, и тот, не сразу, но выставил его за пределы своей епархии. Вспыльчивый, нетерпимый, страдающий запущенным диабетом. Не отсюда ли и диабет: от расстроенной психики. На общем собрании епископ попенял ему: « Что-то вы, отец Евсевий, не додаёте целевые». Но при этом знал, что священник помогает соседней школе строить спортивный зал.
-- Я не жулик – взревел о. Евсевий.
-- Я не говорю, что жулик и вы на меня не рычите, а то попрошу вас снять крест.
-- Нате, возьмите, -- сказал, снимая с себя крест, священник, и положил на стол перед епископом.
-- Ну – ну – взял примиренческий тон владыка. – Уж и пошутить нельзя.
А через пару месяцев предупредил: «Ищите место в другой епархии».
Другая епархия оказалась на другом краю России, где кафедру занимал знакомый архиепископ, знавший хозяйственную хватку нового священника.
И поставил его на два прихода. Один в городе, второй в деревне, где храма не было, а только хорошо сохранившийся фундамент порушенного в тридцатые годы.. Директор соседнего кирпичного завода спонсировал строительство, и отец Евсевий выстроил храм менее чем за два года. Но служить там не стал, уговорил епископа, чтобы поставил другого. Поднимать стены одно, а поднимать приход совсем другое дело. Создать общину, наладить животворную приходскую жизнь – одной хозяйственной расторопностью не обойдёшься. Вот ведь какая в нём притягательная сила, а рядом – никого. Подспудный негативизм колеблет его созидательную работу, которая вначале даётся ему успешно и показательно. А на следующем этапе – пшик, выходит воздух из надутой камеры. О чём бы ни заговоришь с ним, всё сводит к бессмысленным и абсурдным выводам. « А зачем же строите?» -- не понимаю я. « А для будущего. Для тех, кто придёт после нас».
В городе он взял шефство над местным интернатом. Достал денег, отремонтировал жильё, столовую, построил тёплый туалет. Тот же директор подарил детям кинозал. Надо подбирать фильмы: что можно показывать детям, а что нельзя. А он уже бросил на самотёк . « А... всё-равно они пойдут к соседям и посмотрят чего нельзя. Запретом действовать бесполезно».
-- Да не запретом, а воспитанием. Купить хорошие фильмы...
-- А всё-равно порнуху достанут...
В своём доме он телевизор не выключает. Дочь, матушка неотступно при телевизоре.
-- Вы целый день на кухне, -- говорю я матушке – какую-нибудь кассету с лекциями поставить...
-- А зачем, -- отвечает она, -- у меня дверь в его кабинет открыта, телевизор слышно.
Он смотрит одновременно два фильма, то и дело переключая программы. В его обширном кабинете без окон, заставленном по всем четырём стенам книжными полками, нет письменного стола. Есть диван, на котором он читает лёжа. В келье на втором этаже, в домашней церкви, уставленной иконами, где есть алтарь с антиминсом, телевизору тоже нашлось место.
-- Чьи мощи в антиминсе? – Спрашиваю я.
-- Неизвестно. Какого-то священномученика. Бабка деревенская принесла. Когда храм разоряли, она прихватила плащаницу и «какую-то тряпочку». Тряпочка и оказалась антиминсом.
Говорит о. Евсевий не умолкая, а слушать не хочет, да и не умеет. Я пытаюсь слово ввернуть. «Дайте мне договорить, А.И.» -- возмущается он. «Это у меня от матери – сетует он на свою словоохотливость. – Та балаболит без передышки, как радио. Мам, тебя бы на магнитофон записать и дать послушать». « А что я говорю, что я говорю?..» «Жить с ней невозможно. Дня не проживу вместе»
Мы пришли в 8 утра на службу. Был страшный гололёд. Храм на горе. Старухи на холм вползают. А после службы съезжают на жопах. Мы подали записки, купили две больших свечки. «Вы будете исповедоваться -- подошла к нам алтарница. – А вы готовились?» Узнав, что готовились, пошла в алтарь предупредить священника, мол, есть исповедники. Вышел о. Евсевий и пригласил меня на левый клирос. Она в этот момент выходит из алтаря. «Что ты шастаешь туда-сюда, знай своё место!» -- рявкнул он на неё. И она как курица из-под колёс выпорхнула с клироса.
Я начал исповедь с главного своего: срываюсь, кричу, лаю, как цепной пёс. Жалею, конечно, тут же. Он: я сам такой. А вслух не ругаешься? – Бывает и вслух засвечу. Он: и я такой.
Он знает свои слабости. И страдает от них. Страдает вдвойне, потому что справиться с ними не умеет. «Не могу простить, говорит он, своего прежнего владыку. Хочу помянуть за литургией, язык заплетается.
-- Но ведь простить, это значит желать добра.
-- Не могу ему пожелать добра.
Жалко его, как ребёнка, у которого нет ни отца, ни матери. Есть место службы, где он машет кадилом и, повернувшись спиной к народу, что-то рычит и возглашает.
На днях гостил у него епископ. У того тоже диабет. Хлеба не ест. А матушка выставляет на стол к богатой и разнообразной снеди отцу Евсевию тарелку полную хлеба. « Зачем же ему хлеб есть! – удивляется гость.— Вредно». «Ну, владыка, вы завтра уедете, а мне с ним дальше жить». «Ну, хорошо, пусть ест. Только без моего благословения».
Грязь в Лихославле непролазная. Был ручей «Здоровец». Когда-то воду брали. Сейчас называется «Вонючка». Завален мусором – стеклянным и пластиковым.
Укоренённая деталь быта. Отсутствие общественных туалетов. В электричке, идущей из Москвы 4 часа, туалета нет. На станции в Лихославле – нет. В краеведческом музее нет. « А у нас в Твери, где хочешь там и сери» — шутит о. Евсевий.
У него в доме кухонное ведро с верхом. «Куда мусор-то вынести – спрашиваю – ведро полное.» «Матушка приедет, выбросит – отвечает. – Когда её нет, хозяйство расстраивается».
Матушка уехала на похороны внезапно умершего брата. Умер от пьянства. Будет читать по нему Псалтырь всю ночь. А утром похороны. Брат был беспутный. Жена ушла. Остался один. Пенсию по инвалидности пропьёт, сёстры приедут, набьют ему продуктами холодильник, жалко ведь. А он продукты продаст, и снова пьяный. В семье их было шестеро. Отец священник.
На правом высоком берегу реки выросли богатые дома. « Я многие освещал, -- говорит о. Евсевий, показывая на трёхэтажный замок. -- Завален, как склад, чего только нет. Да и не прибран. В большом-то доме надо прислугу держать, а они боятся: лишние глаза. А сами не справляются, сарай, а не дом. Один богатей спрашивает меня -- где бы специалистов найти, чтобы крышу золотом покрыли... Я его отговорил – не потому, что дорого, у него денег не меряно, а потому что дом свой с церковью равняет».
Погостили, пора и честь знать. На обратном пути снова концерт в электричке. «За Россию, за православие пожертвуйте на «Русское дело». – идёт по вагону здоровенный бородатый мужик и раздаёт листовку, густо плюя на пальцы, отделяя одну от другой. «Опричный листок» называется листовка, набитая густопсовым антисемитизмом.
Ввалилась компания, магнитофон на всю мощность: «Ты отдалася мне в полной тиши». Что в головах может поселиться после такой музыки? – спрашиваю я. Заточки – лаконично отвечает Таня.

Промелькнула платформа «Медное». Здесь одновременно с Катынью были расстреляны поляки. Тысячи... Всё поросло лесом, завалено снегом – непроходимым белым беспамятством.
Tags: жизнь церковная, люди, проза жизни, разное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments